(Автобиографическая повесть)

 

Жизненные принципы

 

А потом «начиналась школа». Очень хотелось, чтобы какой-нибудь из школьных предметов увлек меня, чтобы изучение его доставляло радость, но этого не происходило, я был равнодушен к любому из них. Быть может, мне просто не нравился ни один из школьных педагогов. Ни один из них не мог так доходчиво и аргументировано объяснять, как это умел делать отец. Ни один из них не старался увлечь своим предметом, заинтересовать чем-то, как это делал дед перед началом передачи каких-то навыков. Учился я «средне», можно сказать был «устойчивым хорошистом». Бывали «пятерки», бывали и «тройки», но основной моей оценкой была «четверка». Я понимал, что изучение предметов, которые мне очень понравятся, еще не началось. Там впереди были загадочные и прекрасные физика с астрономией, которые преподавала в своей школе мама, там была алгебра с геометрией и тригонометрией, необходимые для расчетов полета авиамоделей и настоящих самолетов. И я снова мастерил летающие модели, все более сложные. Мне удалось найти те пропорции соотношений длины, ширины, наклона крыла, фюзеляжа и хвостового оперения, которые придавали модели устойчивость при разных скоростях. Теперь я уже не боялся, что моя модель разобьется, а был уверен: брось ее с высоты хоть хвостом вперед – она обязательно развернется в воздухе и начнет ровный планирующий полет.

В 1962 году вышел художественный фильм «В мертвой петле» о русском авиаторе Сергее Уточкине с Олегом Стриженовым в главной роли. Впервые посмотреть его мне удалось лишь осенью 1966 года. Фильм поразил меня. Я увидел в Уточкине смелого целеустремленного человека, на которого хотелось быть похожим. Я увлекся историей авиации, прочитал все, что мог найти в библиотеке о первых самолетах и авиаторах. После того, как я познакомился с биографией Уточкина, узнал его непростой короткой жизни, этот удивительный человек стал мне еще более близок. Не восхищаться им было невозможно.

С пятнадцати лет, когда у молодого Уточкина появился велосипед, он стал профессиональным спортсменом. В течение 17 лет не сходил с трека, как велогонщик одержал бесчисленное множество побед в России и за границей. В велоспорте ему не было равных: Уточкин стал чемпионом России, и даже вышел на международную арену, завоевав Большой приз на соревнованиях в Лиссабоне. Кроме того, он был мото и автогонщиком, ставил рекорды скорости. О его безумной езде по городу знали все одесские городовые. Затем Уточкин самостоятельно соорудил себе яхту, которую назвал "Баба Ягуржъ", и занялся морским спортом. На автомобиле ездил даже по Одесской лестнице, а потом пытался еще и летать на нем! Он установил на машину крылья, разгонялся на ней, и на несколько секунд эта конструкция взлетала, зависнув в воздухе, а потом сильно ударялась о землю, но, набрав скорость, снова взлетала. А затем Уточкин увлекся воздухоплаванием. В 1907 году он совершил в Одессе несколько самостоятельных полётов на воздушном шаре, и 29 июля 1908 года достиг на нем высоты 1200 метров. Затем со своим аэростатом он отправился в Египет и летал над пирамидами и пустыней Сахарой. В 1909-м несколько раз поднимался в небо на планере.

В августе 1910 года он испытывал самолёты на заводе "Дукс" в Москве, а потом построил свой самолёт-биплан по типу "Фармана", на котором совершал полёты над Одессой и морем. В 1910-1911 годах Уточкин первым демонстрировал полёт самолёта во многих городах России и за рубежом. Его полёты наблюдали видные впоследствии авиаконструкторы и лётчики: Петр Нестеров (в Тифлисе), Владимир Климов (в Москве), Николай Поликарпов (в Орле), Александр Микулин (в Киеве), Павел Сухой (в Гомеле), Сергей Королёв (в Нежине), Сергей Ильюшин и другие. На своем "Фармане" Уточкин облетел всю Центральную Россию, устанавливая рекорды дальности, высоты, продолжительности. За точность планирующего приземления на Ходынском поле он получил серебряный кубок из рук самого Н.Е.Жуковского.

Это был настоящий герой среди пионеров авиации. Вот только смерть его казалась мне странной. Уточкин считал себя спортсменом, привык к тому, что он всегда первый, всегда на пике славы, а карьера спортсмена долгой не бывает. Многочисленные травмы и стрессовые ситуации подорвали здоровье этого человека. Уточкин больше не мог быть первым, а к этому он оказался не готов. Бедность… Нужда… Маленькие гонорары за публикации в «Синем журнале», издаваемом А.И.Куприным, своих воспоминаний… Должность простого инструктора в Питерской школе авиации… Бесполезные попытки доказать себе и другим, что он еще многое может… И глупая смерть от воспаления легких.

В книгах «Политиздата» из серии «Жизнь замечательных людей» в подобных случаях всегда винили жестокий царизм. Но я чувствовал: что-то здесь было не так…, не правильно… Была тут какая-то тайна, которую мне еще предстояло разгадать.

Я продолжал читать и восторгаться авиаторами. Следующим героем, с жизнью и подвигами которого мне посчастливилось познакомиться в те годы, стал Петр Николаевич Нестеров. Как обидно мне было, что многие люди знали его всего лишь, как безрассудно смелого летчика, впервые совершившего в полете «мертвую петлю» - фигуру высшего пилотажа, получившую впоследствии название петли Нестерова. А ведь Нестерова, в отличие от Уточкина, вовсе нельзя было назвать безрассудным. Главная заслуга этого летчика состоит в том, что он, человек прекрасно знающий математику, как бывший офицер артиллерист, создал теорию «опорного» полета, впервые доказав, что во время выполнения виражей с креном больше 45 градусов происходит изменение в работе руля: руль высоты выполняет функции руля направления, а руль направления – руля высоты. И уж совсем мало людей знает, что именно Нестеров разрабатывал вопросы взаимодействия авиации с наземными войсками и ведения воздушного боя, он первым освоил и ночные полёты.

Не удивительно, что его прогрессивные идеи были встречены «в штыки». Когда на его теорию о возможности совершения на самолете мертвой петли, в одной из газет было опубликовано сатирическое стихотворение, в котором Нестерова, сравнивая с цирковым артистом, обвиняли в желании удивить мир ради забавы и задора, он ответил стихотворением, заканчивающимся словами:

«Не мир хочу я удивить,

Не для забавы иль задора,

А вас хочу лишь убедить,

Что в воздухе везде опора…»

А во время совершения мертвой петли, он нарочно оставил выдвинутыми самолетные ящички с инструментом, и, как и рассчитывал авиатор, в то время, когда его «Фарман» летел вверх колесами, ни один инструмент из ящика не выпал. Да и погиб Нестеров в воздухе, как настоящий герой, во время совершения тарана вражеского австрийского самолета 27 августа 1914 году от смертельного ранения осколком разлетевшегося на куски самолета. На землю с большой высоты падало уже бездыханное тело пилота.

В журнале «Искры Воскресенья», 7 сентября 1914 года № 35 был опубликован очерк об этом летчике, в котором были и такие слова: «Нестеров обожал свою авиацию, усматривал в ней не только техническую победу над воздухом. Это был поэт в душе, смотревший на авиацию, как на особый вид искусства. Он не признавал шаблонных приемов».

Я тогда впервые серьезно задумался о том, какие жизненные принципы принять для себя. Мне было абсолютно ясно, что к делу, которым я буду заниматься, следует относиться, как к искусству. И ни в коем случае, никогда не признавать шаблонных приемов. С годами я многому учился у разных людей, но этим принципам старался следовать всю свою жизнь.

Изучая историю русской авиации, я сделал и еще один интересный вывод – безрассудная смелость граничит с глупостью. Смелость должна быть на чем-то основана. Во время совершения подвига – это понимание необходимости поступка, готовность пожертвовать собой, а в науке и технике она должна быть основана только на точном расчете! К такому выводу я пришел, познакомившись с жизнью летчика Арцеулова.

О Константиине Константииновиче Арцеулове я узнал от мамы в 1966 году, когда сидел задней парте на одном из ее уроков физики, посвященном аэродинамике. В 1966 году Арцеулов был жив, работал в журнале «Техника Молодежи». В энциклопедии сведений о нем было немного: «Русский лётчик, внук российского художника Ивана Айвазовского. Учился в Морском кадетском корпусе (1906—1908), учился в лётной школе и занимался планеризмом. На планёрах собственной конструкции поднимался в воздух. В 1911 году получил диплом пилота-авиатора. Участник 1-й мировой войны. В 1915 году совершил около 200 разведывательных полётов. С 1916 года лётчик 8-го истребительного авиационного отряда, успешно провёл 18 воздушных боёв. В том же году был назначен начальником отделения по подготовке лётчиков-истребителей в Севастопольской школе авиации».

И еще один небольшой, но самый важный абзац…

До первого издания книги М.Галлая «Жизнь Арцеулова» оставалось еще 14 лет, но мама рассказывала о нем почти теми же словами, что и этот летчик-писатель:

«1916 год. В то время истинным бичом молодой, едва вступившей во второе десятилетие своего существования авиации стал штопор!

Одну за другой уносило свои жертвы это страшное явление. Стоило пилоту чуть-чуть ошибиться — потерять каких-нибудь несколько километров в час скорости ниже минимально допустимой или на йоту резче, чем нужно, отклонить руль — и самолёт, свалившись на крыло, переходил в падение. При этом падал чаще всего не как-нибудь, не беспорядочно, а выполняя одну и ту же смертельную фигуру: устремив нос к земле и вращаясь, будто ввинчиваясь в воздух по вертикали вниз. Отсюда и название — штопор.

Выводить самолёт из штопора никто не умел… Так он и падал, вращаясь, до самой земли. В живых, отделавшись тяжкими травмами, оставались после этого немногие. Они-то и рассказали, что в штопоре рули делаются совершенно неэффективными — води ручкой управления и педалями как хочешь, все равно ни малейшего влияния на поведение самолёта это не оказывает. И привычное живое, упругое противодействие воздушного потока на ручке пропадает — рули свободно хлопают, будто в пустоте. А что ещё есть в распоряжении лётчика для управления самолётом, кроме рулей? Ничего!

Все более укреплялось общее мнение: вывод из штопора невозможен. И попавший в него лётчик может уверенно считать себя покойником. Ведь парашютов в то время еще не существовало. Штопор –  это смерть!

И практика полётов, к несчастью, подтверждала это мрачное убеждение.

Было сделано интересное наблюдение. Птица, если её сбросить с самолёта или аэростата с завязанными глазами, лететь не может, падает. И не как-нибудь, а именно штопором.

И Арцеулов задался целю понять физическую сущность штопора. Это вообще основа всякого исследования в области техники и естествознания — сначала составить себе представление о физической сущности исследуемого явления, а потом уж предпринимать любые расчёты и эксперименты. И он первым понял, что происходит с самолетом в штопоре. Встречный поток воздуха обтекает самолёт под чересчур большими углами снизу и сбоку, т.е. самолёт находится на больших углах атаки и скольжения. Именно от этого и возникает неуправляемая авторотация – самовращение. А раз так, значит, для вывода из штопора нужно постараться, прежде всего, поставить самолёт «по потоку» – педалью руля направления устранить боковое скольжение, а рулём высоты опустить нос самолёта. Но такие действия представлялись лётчикам противоестественным! С первых дней обучения полётам они усваивали, что, если нос самолёта опускается, надо противодействовать этому, отклонив ручку управления на себя. Вот они, попав в штопор и оказавшись в положении носом к земле, и тянули ручку изо всех сил, только усугубляя этим штопор. То же самое пыталась сделать, падающая с завязанными глазами птица.

Осенью 1916 года Арцеулов впервые в истории русской авиации на высоте двух тысяч метров намеренно ввёл самолёт в штопор и, сделав два с половиной витка, вывел его из штопора. Затем, набрав ту же высоту, снова вошел в штопор, сделал 5 витков и вышел из него. Штопор был побежден! В дальнейшем эта фигура высшего пилотажа была включена в курс обучения лётчиков-истребителей, что расширило манёвренные возможности самолёта в бою и уменьшило число жертв в авиации.

Арцеулов был награждён орденами Святого Владимира 4-й степени с мечами, Святой Анны 4-й степени и тремя другими орденами.

В декабре 1920 года он начал преподавать теорию и практику летного мастерства в первой Московской высшей школе красвоенлетов (на Ходынке). Одним из его учеников был Валерий Чкалов».

Мне было даже обидно, что в летной технике одна фигура высшего пилотажа получила название «петля Нестерова», а другая осталась просто «штопором», а не «штопором Арцеулова». Этот летчик тоже не признавал шаблонных приемов, потому и сумел сделать свои выводы, а смелость, основанная на них, позволила сделать великое открытие, перевернуть целую страницу в истории авиации.

Позже я узнал, что многие великие открытия и изобретения сделали люди, которые вовсе не были специалистами в данной области. Просто, в отличие от специалистов, они не знали, что «этого сделать нельзя!»

Становилось совершенно понятно, что для настоящего исследователя, первооткрывателя не должно быть запретных направлений. Так появился еще один жизненный принцип: с тем, кто использует лишь «шаблонные приемы» мне не по пути!

«…сначала составить себе представление о физической сущности исследуемого явления, а потом уж предпринимать любые расчёты и эксперименты» Это требование было мне еще не совсем ясным, но я чувствовал, что оно, наверняка правильное. И здесь снова была физика! Пока недоступная мне, непонятная, но красивая, обязательная, необходимая, загадочная. К ней действительно нужно относиться, как к искусству! И я понимал: эту науку надо изучать не ленясь, она, должно быть, будет для меня самой важной наукой в жизни.

И еще два человека оказали в те годы сильное влияние на меня. Это были летчики: Драченко и Анохин.

Конечно, видя мое увлечение историей авиации и пристальным изучением биографий летчиков-героев, родители предложили мне прочитать «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого, но Мересьев, сумевший летать с протезами вместо ног, почему-то не вызвал у меня особого восторга и удивления. Другое дело – герой Советского Союза Иван Григорьевич Драченко!

Летом 1943 года он окончил Тамбовскую военную авиационную школу пилотов и был направлен на фронт в качестве лётчика-штурмовика.

Один интересный случай из жизни этого летчика в советских средствах массовой информации и книгах об авиации описывали так:

«14 августа 1943 года в районе Харькова, спасая командира полка, на Ил-2 таранил истребитель противника. Приземлился на парашюте. При таране был тяжело ранен. В бессознательном состоянии попал в плен. В лагере под Полтавой советский врач сделал ему сложную операцию(?), но правый глаз спасти не удалось».

Но была и другая информация, которая шла от летчиков штурмовиков, воевавших вместе с этим необычным человеком, его подлинную историю они знали от самого Драченко, но передавали ее только близким, и только из уст в уста. Немцы сами привезли взятого в плен раненого Драченко в свой офицерский госпиталь, сделали ему две уникальные пластические операции, удалили правый глаз, который уже нельзя было спасти, и вставили отличный глазной протез, и только после выздоровления отправили его в лагерь для военнопленных. Редчайший случай проявления подобной гуманности к пленному со стороны немцев, но он все-таки был.

В сентябре 1943 года Дроченко удалось бежать из плена и вернуться в свой полк.

В головном мозге имеются специальные клетки, совмещающие воедино картинки, поступающие от каждого глаза, в результате чего и формируется ощущение глубины пространства, поэтому мы можем определять расстояние до объекта, его размеры. Но стоит закрыть один глаз, и объемное зрение теряется. Стать летчиком с протезами вместо ног вполне реально, но как летать без глаза? Это невозможно! И, тем не менее: в марте 1944 года Иван Григорьевич Драченко вернулся к полётам и в составе 140-го гвардейского штурмового авиационного полка провоевал до конца войны.

За годы войны совершил 151 боевой вылет, в 24 воздушных боях сбил 5 самолётов противника, ещё 9 уничтожил на аэродромах, разбил 4 моста, уничтожил много техники и живой силы противника. Фантастика!

Фантастика? А Сергей Николаевич Анохин? Я слышал, как родители восторгались одним фактом из его жизни. 15 мая 1945 года при контрольных испытаниях истребителя Як-3 на прочность произошло разрушение самолёта, Анохин получил тяжёлые ранения и потерял левый глаз. После усиленных тренировок разработал глубинное зрение (зрительное восприятие трехмерности пространства) и уже в декабре 1945 возвратился к лётно-испытательной работе, тем самым показав, что он не признает никаких «шаблонных приемов». Это был, безусловно, лучший летчик-испытатель страны.

Лишь через многие годы широким массам стали известны некоторые страницы его биографии.

«С 8 мая 1947 года Анохин – лётчик-испытатель 1-го класса, с 1949 – полковник. С ноября 1947 года выполнил первые полёты и провёл испытания Як-25, Як-16. Як-30, И-215, Ла-174. С 1949 года испытал Як-23УТИ, Як-50, Як-19 и Як-20. В 1950 году участвовал в испытаниях самолёта И-320 («Р-2»). 22 марта 1950 года на самолёте Як-50 Анохиным была достигнута рекордная в стране скорость у земли – 1170 км/час, что составляло 0,98 от скорости звука. Принимал участие в испытаниях Як-11У и Як-18У (1951 г.). Он проводил испытания 2-го и 3-го экземпляров МиГ-15 (в 1948 г.), а также Су-11, Су-15 (в 1949). Летом 1949 года провёл скоростные рулёжки первого отечественного сверхзвукового (по расчётам) самолёта Су-17Р.

В феврале 1951 года был представлен к званию Героя Советского Союза, однако представление не было реализовано.

В 1951 году принял участие в испытаниях системы «Бурлаки». Эта система была разработана для увеличения дальности полёта истребителей сопровождения стратегических бомбардировщиков (пилот МиГ-15бис в полёте производил сцепку со специальным тросом, который выпускал Ту-4, затем выключал двигатель и продолжал полёт в безмоторном режиме).

В 1951 – 1953 годах совместно с С.Амет-Ханом, Ф.И.Бурцевым и В.Г.Павловым проводил испытания пилотируемого аналога крылатой ракеты КС («Комета»).

За проведение этих испытаний С.Н.Анохину 3 февраля 1953 года было присвоено звание Героя Советского Союза. Он также был удостоен Сталинской премии 2-й степени.

В 1953 году провёл испытания самолетов МиГ-21Ф на штопор и МиГ-19 на динамический потолок, в 1956 – Ту-104 и Як-26, в 1958 – Як-28.

В 1957 году совместно с Г.М.Шияновым провёл испытания СМ-30 (системы запуска самолёта МиГ-19 с наземной катапульты). В 1958 году – испытания Ту-104 на устойчивость и управляемость, в 1959 году – испытания Ту-16 на срыв и сваливание.

У самого Анохина на Ту-16 тоже было необычайное приключение. При испытаниях с имитацией невесомости требовалось проверить возможность запуска двигателя блока «Л» перед нашими очередными запусками спутников на Венеру. Блок «Л» не запустился, но загорелся. Анохин приказал экипажу покинуть самолет: авария была неизбежной. Фонари на штатных местах почему-то не открывались. Люди бросились в хвост и прыгали из хвостовой точки. Анохин пытался спасти горящий самолет, но, убедившись, что это невозможно, ухитрился его отогнать в безлюдное место и тоже покинул. Его искали несколько суток. Сочли уже погибшим, если не от увечий при аварии, то от 30-градусного мороза. Но он не замерз, а добрался до большой дороги и вернулся «с того света» к постоянному месту службы.

17 февраля 1959 года Анохину в числе первых 10 лётчиков было присвоено звание «Заслуженный лётчик-испытатель СССР» и вручён знак №1.

В феврале 1959 года он проводил работу по определению возможности вывода самолёта из перевёрнутого штопора вслепую (испытания проводились на самолёте МиГ-15УТИ). В 1960 году выполнил несколько десятков полётов на летающей лаборатории Ту-104, созданной для исследования режима невесомости.

23 мая 1966 года Сергей Николаевич Анохин был включён в группу кандидатов в космонавты по программе «Союз», командир группы. Прошёл курс подготовки к космическим полётам, в августе 1967 включён в группу кандидатов в космонавты (ЦКБЭМ) по программе Н1– Л3 (высадка на Луну), в 1967-68 проходил подготовку в составе группы. (И ЭТО ВСЕ С ОДНИМ ГЛАЗОМ!!!) В сентябре 1968 года прекратил подготовку, но остался командиром отряда гражданских космонавтов. С марта 1982 года – ведущий инженер в ЦКБЭМ.

Последний раз поднялся в небо в 1983 году в возрасте 73 лет».

Конечно, мне очень хотелось быть похожим на этих умных, смелых, целеустремленных людей.

В школе же нам предлагали совсем другую героику: пионеры, комсомольцы, коммунисты. Мы в то время были октябрятами, носили на школьной форме значок в виде красной звезды с детским изображением Ленина в середине. Каждый класс был разделен на «звездочки» - небольшие звенья-отряды по 5-7 человек. Таких «звездочек» в каждом классе было по пять-шесть. Всем было положено подчиняться командиру своей звездочки. Ох, и вредная же девчонка была назначена нашим командиром! Пользуясь двойной привилегией: она могла дать подзатыльник любому подчиненному ей мальчишке. Мы открыто ненавидели ее, но сдерживали себя и терпели правила игры, установленные не нами. Единственный, кто открыто противостоял этому солдафону в юбке, был Сергей Медведев.

Скоро нам предстояло стать пионерами. Нам говорили, что пионеры – самые лучшие из детей нашего возраста, что пионеры – герои, борцы за справедливость, будущие строители самого лучшего общественного строя. А еще говорили, что в пионеры примут не всех, а только самых лучших. Конечно, мы все хотели оказаться среди лучших, быть настоящими борцами за справедливость и «за самый справедливый в мире коммунистический строй». А несправедливости в школьной жизни, к тому времени, я уже заметил много.

И вот, 22 апреля 1967 года, в день рождения вождя, в центральном музее В.И.Ленина нас приняли в пионеры, а затем без очереди провели в мавзолей. Домой мы ехали, гордо расстегнув верхнюю пуговицу курток, чтобы виден был красный пионерский галстук. Нужно ли говорить, что одним из немногих не удостоившихся чести его носить был мой друг Сергей. Впрочем, как мне тогда показалось, он нисколько не переживал по этому поводу. А вскоре и мне представилась возможность подумать, так ли это здорово – быть членом пионерской организации.

К 7 ноября этого же года в пионеры приняли Сергея и всех остальных одноклассников. Класс превратился в пионерский отряд. На первом же собрании отряда предстояло выбрать его командира. Но справедливых выборов не получалось. Классный руководитель и, присутствовавшая на собрании, пионервожатая, настаивали на том, чтобы командиром нашего отряда стала та самая девчонка, что терроризировала нас в нашем октябрятском звене – «звездочке». «Вы несерьезно подходите к вашим обязанностям пионеров!», – настаивала Маргарита, – «Проголосуем еще раз!» Мы дружно шумели, выражая свое недовольство, но сопротивляться такому давлению было невозможно.

Конечно, все бы произошло так, как и требовала классный руководитель, но положение, неожиданно, спас директор школы, случайно заглянувший в грохочущий класс. Он что-то прошептал на ухо Маргарите и ушел. А нам тут же был предложен новый кандидат – дочка завуча Лена Кондратьева, учившаяся в нашем классе. Предложение директора Маргарита восприняла, как приказ, да и новая кандидатура ее вполне устраивала.

Почему-то считалось, что завуча следует бояться, но Лениного отца мы нисколько не боялись. Здороваясь с нами утром или на перемене, он всегда весело улыбался, а еще говорили, что этот добрый человек всегда вставал на защиту провинившегося ученика. Лена же была тихой скромной девчонкой, а еще она умела сопереживать. Для нее выдвижение ее кандидатуры было полной неожиданностью. Думаю, если бы она знала, что можно отказаться, взять самоотвод, то непременно сделала бы это. За Лену мы проголосовали единогласно, только первый кандидат – «солдафон в юбке» воздержалась.

Началась новая – пионерская жизнь. Теперь к обязательной утренней чистке обуви перед школой добавилась такая же обязательная глажка галстука. Каждый пионер получил какую-нибудь «нагрузку». Сергею выпало стать членом редколлегии, а я оказался в экипаже «буксира». «Буксир» должен был помогать отстающим сверстникам при выполнении домашнего задания.

Нас не очень тяготила обязательная задержка после уроков, тем более, что домой мы с Сергеем все равно шли вместе. Но, когда мы узнали, что поездка летом в пионерский лагерь теперь считается для нас чуть ли не обязательной, мы погрустнели.

– Я не хочу в лагерь! – сказал Сергей.

– И я не хочу! Я в деревню хочу!

– Я тоже! Но отец с матерью, почему-то уже несколько раз про лагерь говорили.

– И мои заикались. Думаю, это Маргарита на собрании их так настроила. А еще, мои боятся, что дед меня неправильно воспитывает, о Боге рассказывает.

– И у меня бабушка верующая. А ты веришь?

– Нет. Хотя, дед меня никогда не обманывал. А твои родители в Бога верят?

– Говорят, что нет. Но меня, почему-то, крестили. Пионер не должен в Бога верить!

– Ага! И в деревню летом ездить тоже не должен? Ерунда какая-то!

– Ерунда – согласился Сергей, – не может же пионерская организация запрещать встречаться с родственниками, даже, если они верующие!

– Что же получается? Если бы мы не были пионерами, то и в лагерь бы ехать никто не заставлял?.

– Зря так думаешь! Я ребят спрашивал, там, говорят, и не пионеров берут. Будешь пионером, или нет, а если в лагерь попадешь - станешь маршировать со всеми под общую дудку.

– Не дудку, а горн.

– Это поговорка такая. Тебе охота, как в детском саду, по команде вставать, строиться, даже играть по команде?

– Да, на рыбалку не сходишь! А какие там наказания?

– Лишат прогулки! В стенгазете протащат. Будешь постоянно с уборщицами пол мыть или клумбы полоть, да статуи красить.

– Пол мыть – не страшно, хотя это уже не детсадовский угол. Нет, пусть лучше мной дед командует и наказывает. Я его люблю и с радостью буду его команды выполнять, и пол в избе помою, и грядки в огороде прополю, а лодку красить – одно удовольствие. На рыбалку вместе пойдем и за грибами. И село я свое люблю! Весь год и по деду, и по селу скучаю. А какая там река! А лес! Нет, я в лагерь не поеду!

– И я тоже!

В этот же день мы с Сергеем категорически заявили родителям, что каждые свои летние каникулы мы будем проводить в деревне. Спорить с нами, убеждать нас было бесполезно.

***

Я старался исполнять устав пионерской организации, боролся за справедливость. Иногда брал слово на собрании и чего-то доказывал. В общем, договорился до того, что через четыре года мне пришлось возглавить всю пионерскую организацию школы, став председателем совета дружины. Одним единственным условием, при котором я согласился занять этот «почетный пост», было полное мое неучастие в любых летних мероприятиях, т.к. «летом я всегда в деревне!»

 

 

Главная страница

 

 

Литературная страница