(Автобиографическая повесть)

 

Каникулы

 

Лишь приезжая с началом летних каникул в деревню, я переставал заниматься авиамоделированием. Тут было много других интересных занятий, самым главным из которых, конечно, была рыбалка. Дед с удовольствием обучал меня ее премудростям, где важным был не только выбор снасти, приманки и насадки, он заставлял меня обращать внимание на состояние погоды, силу и направление ветра, облачности. А потом экзаменовал:

– Ну, скажи, какая завтра погода будет? Годится ли она для рыбалки?

Я с радостью отвечал, произнося слова так, как говорили в деревне:

– Вечерню зорю продуло, значит и утреню продует. На воде волны большущие, на удочку ловить бесполезно – поплавка не увидишь. Но ветер низовой, значит, на реке клев будет хороший, можно и подпуск поставить, и на блесну попробовать. А вот, когда ветер стихнет или измениться на северный, то на озера надо ехать.

Верно говоришь. Значит, завтра разбужу рано, на щук пойдем.

Дед купил мне маленькие кирзовые сапоги, точно такие же, в каких ходил сам. Теперь, собираясь на рыбалку, мы вместе, поставив ноги на нижнюю ступеньку приступа, синхронно наматывали портянки. Дед относился к этой процедуре очень серьезно, и поначалу следил, чтобы я не сделал ни малейшей ошибки.

Специально для рыбалки дед приобрел за 5 рублей старенький ботник, который после починки и покраски выглядел как новый. Я довольно скоро освоил премудрости езды в этой быстрой, очень вертлявой лодочке, учился навыкам гребли одним веслом, знал все подводные камни и топляки в протоке из реки в озеро, мог их «лихо обойти».

Не все наши рыбалки были удачными, но с уловом мы с дедом возвращались домой всегда. Такого случая, чтобы мы ничего не смогли поймать – я не помню. Непонятным мне было только удивительное нежелание деда похвастаться уловом перед односельчанами, чего мне очень хотелось.

Здрасьте, Владимир Иваныч! С рыбалки возвращаетесь? Ну, как улов? – спрашивал кто-нибудь из знакомых, когда мы шли от реки к дому.

– Да, какой там улов! Поймали пару сорожек с палец.скромничал дед, хотя в нашей рыбацкой корзине было довольно много рыбы и отнюдь не с палец величиной.  Иногда, правда, кто-то просил показать улов. На этот случай, чтобы поразить любопытного человека, я укладывал улов в корзине определенным образом: сначала более мелкую рыбу, потом покрупнее, а сверху клал самую крупную. Создавалось впечатление, что в корзине только крупная рыба. Правда, за такой обман я был однажды наказан,… но не дедом.

Возвратившись с рыбалки, я поставил корзину с рыбой в сенях, и  зачем-то зашел на минуту в избу. А когда снова вышел в сени , то увидел, что наш кот Барсик, пятясь к задней двери, в нижней части которой была специально для него пропилена прямоугольная дыра, волоком тащит по полу леща, что лежал в корзине поверх остального улова. Кот рычал от напряжения и таращил на меня свои зеленые глаза, прекрасно понимая, что ворует еду. На какое-то мгновение я замер от неожиданности. Лещ был довольно большой, и, по-моему, никак не мог пролезть в отверстие, сделанное для кота, да и сам кот не смог бы влезть в эту небольшую дыру задом. Но произошло и то, и другое. Как Барсик сумел просунуть в отверстие сначала толстый зад с хвостом, а потом все остальное? Лещ тоже благополучно скрылся в дыре. Когда я подбежал к двери и раскрыл ее, кот уже затаскивал леща под дом. В эту ночь у Барсика и всех соседских кошек был настоящий пир!

Среди деревенских мальчишек у меня становилось все больше друзей. Мальчишки эти относились ко мне с большим уважением. Они, почему-то, избрали меня судьей во всех своих играх, ссорах и спорах. Порой, с утра до вечера я проводил в ватаге деревенских пацанят, причем, не просто был участником старых сельских игр, я предлагал внести в них какие-то новые элементы, и мои предложения ребята принимали с радостью. Так мы переделали лапту, «чижика-пыжика», а при игре в «жучка» разрешили водящему делать не одну, а две или три попытки для отгадки, в зависимости от количества игроков. Все сочли это новшество справедливым.

А когда мне купили подростковый велосипед «Орленок», восторгу нашему не было предела. Что мы только не вытворяли на этом велосипеде, каких только трюков на нем не делали, часто ездили сразу по трое – один в седле, один на раме, один на багажнике. А гонки! Прыжки с трамплина! И, само собой, бесконечный коллективный ремонт этого чудо-агрегата. Понятно, что просуществовал он всего одно лето.

Летом 1966 года мама привезла из Москвы бадминтон. Эту диковинную игру в деревне увидели впервые. Она всем так понравилась, что у калитки нашего дома постоянно шло соревнование. Играли в нее все: и дети, и взрослые, а на длинной лавочке у забора всегда сидел народ, ожидая своей очереди взять в руки ракетку. Соседская старушка Анна Андреевна, увидев, как неистово сражаются два ее зятя, со свистом запуская волан друг в друга, сказала: «А дайте-ка и мне попробовать!» Она сразу начала играть так ловко, что вызвала восторг у других деревенских бабушек. Теперь в бадминтон играли уже четыре поколения. Лишь выучить мудреное слово «бадминтон» почти никто не мог, игру в деревне прозвали «в батон у Виноградовых».

Самый старший из мальчишек и первый чемпион деревенского бадминтона – Коля Кокорев, однажды сказал: «А ведь у этой игры, должно быть, правила какие-то есть. Сереж, ты их не знаешь?» Конечно, я не знал этих правил. «Тогда надо их придумать», – предложил он, – «Мы тебе доверяем. Придумай!» И я придумал… на свою голову. По моему предложению, мы выкопали канавку в виде прямоугольника, ограничив, таким образом, спортивную площадку, а чтобы ее было хорошо видно, насыпали в канавку опилок. Разметили среднюю линию, на которой врыли две столбушки, чтобы крепить к ним сетку. Столбушки, правда, вскоре пришлось убрать, так как в сумерках на них иногда налетали велосипедисты или подвыпившие прохожие.

Теперь, чем бы я ни занимался в доме, в огороде, или в мастерской, ко мне временами бежали дети и взрослые с бадминтонной площадки: «Сереж! Сереж! У него этот, ну как его, болванчик, упал, подпрыгнул, а он его тут и отбил… Это же не считается! Правда?» «А он его рукой поймал, подкинул и опять играть стал. Так разве можно?» Я давал ответы уверенным голосом: «Это по правилам! А это – нет!» Удовлетворенные игроки тут же убегали продолжать игру.

Четыре поколения играли! Игроков трех поколений уже нет в живых.

Лето всегда пролетало очень быстро. Москва встречала шумом и гарью, а еще какой-то недоброжелательностью. Снова приходилось привыкать к городскому ритму жизни. К концу августа в Москву с летнего отдыха возвращалась детвора, и тихий летний двор оживал.

Нельзя было не обратить внимания на то, что ребята, проведшие лето в младших группах пионерских лагерей становились циничными, резкими, жизнь представлялась им вполне понятной открытой книгой, в их суждениях появлялся жестокий, совсем не детский прагматизм. И таких в нашем дворе было большинство. В это время года мы с Сергеем, проведшие лето в сельской местности, казались им «белыми воронами». Наши восторженные рассказы о жизни в деревне никто не хотел слушать, так как просто не мог понять, что такое: густой грибной лес, бескрайнее ржаное поле, широкий речной простор и бездонное синее-синее небо. Реакция на наши рассказы почти всегда была одна и та же:

– Ну, и что? – говорили нам, – Вот у нас в лагере…

Это был разговор на разных языках. И мы с Сергеем уходили куда-нибудь со двора и рассказывали друг-другу о летних приключениях. Мы умели красочно рассказывать, умели и слушать, живо представляя себе все предаваемые события. Переспрашивали, уточняли что-то и снова слушали, удивляясь, насколько разными бывают деревенские обычаи в разных областях России.

А потом возвращались во двор и принимали участие во всех дворовых играх. Городские игры были другими, совсем не похожими на деревенские, думаю, их можно было бы назвать менее подвижными и более жестокими. Жестокость эта чувствовалась не только в жестких правилах: так девочки, играя в классики или прыгая через скакалку, никому не делали послабления, не давали форы младшим, а в наших мальчишеских играх правилами разрешались силовые приемы. Мои предложения, при игре в «жучка» с участием более 5-7 человек, давать водящему две попытки угадать, кто его коснулся, здесь не принимались. А само «касание», чаще всего, было хлестким ударом.

Мы играли в войну, в «казаков-разбойников», в прятки, но одной из самых любимых игр мальчишек нашего двора была «Американка».

В нашем дворе было две восьмигранные беседки. Одна из граней каждой беседки представляла вход, а другие были закрыты деревянной решеткой. Внизу у таких закрытых граней внутри беседки были сделаны скамейки, на которых и располагались игроки, от двух до семи человек, т.к. скамеек в беседке было семь. Во время игры можно было привставать, но обязательно держаться хотя бы одной рукой за свою скамейку. А смысл «американки» заключался в том, чтобы закатить ногами мяч под чужую скамейку. Получивший определенное количество голов (оно каждый раз оговаривалось перед началом игры) выбывал, уступая место новому игроку, если число желающих принять участие в игре было больше семи. Во дворе не было мальчишки, которому не нравилась бы эта игра. К тому же возраст игроков здесь особого смыла не имел, мы часто играли со взрослыми ребятами, и даже, к великому нашему восторгу, выигрывали у них.

Когда я дома говорил родителям, что удачно играл в «американку», мать требовала:

– Ну-ка покажи штаны! Опять, небось, все порвал? Ну, так и есть одни занозы на заднице! Лучше бы во что-нибудь другое играли!

– А вы купите мне велосипед, – предлагал я.

Но родители, зная печальный опыт, отвечали:

– Ни за что!

 

Главная страница

 

 

Литературная страница