(Автобиографическая повесть)

 

Школа

 

В сентябре 1963 года, в семилетнем возрасте, как и полагалось в те годы, я пошел в школу. Помню, что всем выпускникам детского сада подарили портфели. Мне казалось, что портфель делает меня выше, взрослее. Да и отец говорил: «Пойдешь в школу – сразу станешь взрослым». Но радость от первого взрослого дня была сильно омрачена. Вечером 1 сентября отец собрал все мои игрушки, кроме плюшевого мишки, которого сам когда-то подарил, и, сложив их в большой деревянный ящик, сказал: «Ну, вот! Ты уже взрослый, игрушки тебе больше не нужны». После чего, вынес ящик на лестничную клетку и поставил на подоконник. Каждый день, по дороге в школу и из школы, я, проходя мимо этого ящика, видел, как тают в нем игрушки. А вскоре ящик и вовсе исчез.

Я очень хотел скорее начать учиться, чтобы получить знания, которыми обладают взрослые, ведь они знают ответы на все вопросы. Но оказалось, что в школе учат не законам мироздания, а заставляют писать в тетрадке палочки и крючочки.

Мама работала в старой школе, здание которой не было типовым, мне оно даже казалось сказочным дворцом, и потому очень нравилось. Это была бывшая третья школа города Кунцево. Во время войны там сделали госпиталь, а с 1944 года в ее стенах вновь зазвенел звонок. Когда Кунцево, в 1960 году, присоединили к Москве, школа получила новый номер и стала называться 801-ой московской средней.

А вот, чтобы добраться до нее, нужно было пересечь ряд улиц с оживленным движением транспорта и даже Можайское шоссе, на котором в то время не было никаких подземных переходов. Было решено, что пойду я в «чужую», но близко расположенную к дому школу, которую только что выстроили на неровном гористом пустыре около котельной. Номер ей присвоили довольно большой - 1156. Проект этой школы, должно быть, привязывали к местности, уж очень необычным оказалось это трехэтажное здание из красного кирпича. Длина прямой части коридора каждого этажа в этом здании была около 90 метров.

Помню, что в этом году впервые были отменены чернильницы. По два углубления для них так и остались в каждой парте. Писать нам надлежало чернильными авторучками с открытым пером. Таких ручек появилось тогда очень много, но надежных поршневых еще не было. Любой толчок на перемене или удар по портфелю, по карману пиджака школьной формы мог привести к «взрыву» авторучки чернильными брызгами. А на переменах в школе царила такая суета! Неудивительно, что плотные серые пиджаки многих первоклашек украшали большие синие пятна.

Первых классов в нашей школе оказалось четыре. Ходили слухи, что по существующей традиции в класс «А» набирали либо «по знакомству», либо самых умных и талантливых детей, а самые «никудышные» попадали в класс «Г». Мы с другом Сергеем оказались в классе «Б». Но на одной парте сидеть нам не разрешили.

Первые четыре года школы, класс наш вела одна учительница - Маргарита Михайловна, строгая, требовательная, и, по-моему, не любившая детей, женщина. Я старательно выполнял уроки, но удовольствия от них не получал. С Маргаритой отношения были сложными. Зато мама сразу нашла с ней общий язык. Думаю, что это по маминой просьбе учительница рассадила нас с Сергеем на разные парты в разные концы класса. Но в школу и из школы мы часто ходили вместе.

Окончательно авторитет Маргариты в моих глазах был подорван, когда я понял, что она не так уж много знает. Мне казалось, что учитель должен знать всё,

но я видел, что отец и мать гораздо эрудированнее учительницы младших классов. Во всяком случае, Маргарита не могла ответить на многие мои вопросы, они ее просто раздражали, а когда в классе возникала ситуация, требующая быстрого вмешательства учителя, разрешала она ее не всегда справедливо.

Через несколько лет я понял, почему она так странно распределила места в классе. В моем представлении, дети небольшого роста должны были сидеть на первых партах, а самые высокие – на последних. У нас этот принцип не соблюдался, Маргарита строго придерживалась другого: дети интеллигенции должны сидеть впереди, а те, кто из рабочих семей – сзади. Согласно этому правилу, мне было определено место на второй парте. Правда, потом не надолго я даже оказался на первой. По прошествии многих лет, мама любила вспоминать об этом случае.

В длинном коридоре нашей коммунальной квартиры было две кладовки: маленькая, около ванной, она принадлежала соседям; и большая – наша. Отец провел туда свет, сделал стол, полки для книг. Он часто запирался в этой кладовке, курил там, читал, работал. Именно там была написана его кандидатская диссертация, подготовлено более ста изобретений и рацпредложений. Мама, шутя, называла кладовку папиным кабинетом.

Однажды учительница предложила, чтобы мы попросили отцов рассказать о своей работе. Я не смог выполнить это задание, в тот вечер отец был сильно занят, много курил в кладовке и чего-то писал. Когда Маргарита на следующий день вызвала меня отвечать одним из первых, я честно сказал, что папа вчера был сильно занят и весь вечер работал у себя в кабинете. Лицо учительницы растянулось в почтительной улыбке: «Так у папы есть свой кабинет!?» После этого она пересадила меня со второй парты на первую. Но там я просидел недолго, т.к. вскоре Маргарита решила нанести визит к нам домой…

Если мама проводила вечернее занятие по астрономии, выездной урок, или нам просто нужно было куда-то вместе пойти во второй половине дня, то она просила прийти после уроков к ней в школу. В ее школу я шел, как во дворец науки. Старинное четырехэтажное здание с огромными окнами, четырехметровыми потолками, удивительными тройными лестницами, при движении по которым были установлены свои правила, производило на меня большое впечатление. Мне казалось, что это не школа, а университет, ведь такие высокие потолки и широкие, как спортзал, коридоры, могли быть только во дворце.

Располагавшийся на третьем этаже, кабинет физики казался мне сказочным. Там во время уроков происходили таинственные демонстрации, открытых великими учеными, законов. Там был кинопроектор, диапроектор, а на окнах висели не только белые шторы от солнца, но и плотные черные, которые закрывали во время демонстрации фильма.

Но особенную радость доставляло пребывание в лаборантской физического кабинета, где мне часто приходилось ждать, когда мама закончит урок. В лаборантской стояли шкафы и стеллажи с диковинными приборами. Некоторые из них хранились в коробках, обтянутых синим бархатом, такие мне казались особо важными. И в самом деле, многие из них стоили довольно дорого. Не смотря на это, мама разрешила мне доставать и рассматривать любой прибор, лишь просила быть очень осторожным. Возможно, она понимала, что запретный плод сладок, а из дрожащей от волнения руки дорогой прибор легче может выскользнуть и разбиться. Не разрешалось мне лишь крутить электрофорную машину.

После уроков я засыпал маму вопросами о том или другом приборе. Мама объясняла мне его принцип действия, словно старшекласснику. Если я не понимал, то она повторяла свой рассказ более простыми словами. Рассказывала она и о жизни того или иного ученого-первооткрывателя, создавшего данный прибор, и, порой, оставившего свою фамилию в названии физической величины. Я научился пользоваться аптекарскими весами, шкалой нониуса приборов, получил первые понятия о дробях, единицах измерения физических величин, и, в конце концов, выпросил разрешение сидеть на последней парте во время некоторых уроков физики и астрономии. Возможно, мне просто не хватало, выброшенных отцом, игрушек, их мне и заменяли приборы в лаборантской. А, чтобы узнать, как в них «играют» мне приходилось постигать азы физики. Это было невероятно интересно.

Парты в физическом кабинете были старинными, но не со скошенной столешницей и поднимающейся крышкой. Это были огромные прямоугольные столы, рассчитанные на четырех взрослых человек. Отверстия, когда-то предусмотренные для чернильниц, аккуратно заделали деревянными вставками. Учащиеся располагались на довольно комфортном расстоянии друг от друга, да и сидеть на массивных широких лавках, имеющих небольшое углубление, было очень удобно. Всего в классе стояло десять парт, по пять с каждой стороны. Количество учащихся в классах обычно не превышало тридцати человек, а потому на последней парте сидел только я один.

Особенно мне нравились уроки с демонстрациями опытов, учебных диафильмов или кинофильмов. На киноаппарат, стоявший в самой середине класса, я смотрел, как на сложнейшее чудо техники. Сколько там было непонятных кнопок, рычажков, выключателей. Однажды мама сказала: «Хочешь, научу им пользоваться?» Она показала, как крепить подающую и приемную бабину, вставлять ленту в барабаны лентопротяжного механизма, перематывать, включать аппарат. Потом не один раз я сдавал ей экзамен по пользованию кинопроектором. И вот однажды, предварительно договорившись, и всё отрепетировав, мы поразили старшеклассников. Мама, проводя урок, подняла трубку телефона, закрепленного на столе учителя, (школьники услышали, как за дверью лаборантской зазвенел звонок), и сказала: «Сереж, поставь нам учебный фильм». Я вышел из лаборантской с тяжелой кинокассетой-бабиной в руках, подошел к проектору, установил кассету, открыл лентопротяжный механизм, заправил пленку и включил аппарат в тот момент, когда плотные шторы на окнах начали задвигаться. Старшеклассники были в восторге, их восхищение озвучил долговязый парень: «Во, даёт, шкет! Мне, хоть сто раз покажи, куда чего вставлять в этом аппарате, я не запомню!»

Иногда мама проводила выездные уроки в политехническом музее, но особенно мне нравились уроки, проводившиеся в музее Николая Егоровича Жуковского, где, в большом зале, демонстрировали полеты авиамоделей. Маленькие деревянные самолетики выстреливала катапульта, после чего каждая модель делала в полете фигуру высшего пилотажа, а затем застревала в натянутой у дальней стены сетке. В музейном кинозале показывали фильмы об истории авиации и развитии науки аэродинамики. Если же совершалась и общая экскурсия по музею, то начиналась она непременно у первого экспоната – картины с изображением человека, летящего на воздушном шаре, под которой была сделана надпись: «В Рязани при воеводе подьячий нерехтец Крякутной фурвин сделал как мяч большой, надул дымом поганым и вонючим, от него сделал петлю, сел в нее, и нечистая сила подняла его выше березы, и после ударила о колокольню, но он уцепился за веревку, чем звонят, и остался тако жив» (Записка рязанского воеводы С.М.Боголепова. 1731 год.) Я подолгу застывал у каждого экспоната, внимательно рассматривал, запоминал, но у одного из них я мог стоять часами – это были крылья, сделанные когда-то Отто Лилиенталем. Я восхищался не только героизмом воздушного первопроходца, но и гением его мысли. Лилиенталь сделал планер для полетов человека, взяв за образец крылья летучей мыши. Он совершил на нем более 1000 полетов, но во время одного из них погиб.

После каждого посещения музея я начинал строить летающие модели самолетов. Родители узнали, что при детской комнате нашего ЖЭКа есть авиамодельный кружок. Беда была в том, что записывали туда лишь после третьего класса школы. Ведущий кружка пугал родителей тем, что на занятиях для придания некоторым деталям формы ребята используют открытый огонь, говорил, что занятия слишком трудные, но меня все-таки записали в порядке исключения. Однако прозанимался я там недолго.

Выгнали меня с формулировкой: «Слишком умный!» Мои вопросы ставили ведущего в тупик. Мне было интересно: "Почему самолет летит?"; "По какой формуле рассчитывается подъемная сила?"; "Я в книге нашел формулу, но не понимаю, как ей пользоваться. Объясните, что такое - интеграл? Отец научил меня пользоваться логарифмической линейкой, если расчет очень сложный – я попробую посчитать с ее помощью. Но, с чего начинать?"; «Как рассчитывается длина и ширина крыла? Не из головы же мы их берём?"; "Схема «утка» лучше или хуже классической? Почему?"; "Как следует повернуть рули, чтобы самолет делал фигуру высшего пилотажа: левую бочку, правую бочку?…"

А молча соединять реечки по непонятным правилам я не хотел.

Лучшим подарком для меня стали сборные конструкторы летающих моделей. Я и сам покупал эти наборы на сэкономленные на школьных завтраках деньги, и строил, строил модели самолетов дома, и, конечно, только летающие. Изобретал новые формы. Экспериментировал с поворотом рулей. Устанавливал на фюзеляж своих моделей штангу со сдвижным грузом, чтобы можно было менять центр тяжести. В те годы я решил, что в жизни своей обязательно буду владеть пилотажной техникой для того, чтобы самому… строить самолеты.

Шли годы, но увлечение это не исчезало. Модели становились все больше, теперь я присваивал им номера с буквенной маркой «СС», т.е. Сергей Седов. Помню, что самым сложным по конструкции, а возможно, и самым удачным получился биплан «СС-26».

 

Главная страница

 

 

Литературная страница