(Автобиографическая повесть)

 

Детский сад

 

Как же я не любил детский сад! Я не плакал, не капризничал, всегда шел в сад, дорога до которого была больше двух километров, быстро. Я понимал, что так надо, но я его не любил. Там резко чувствовалось ограничение моей свободы. Там нужно было делать то, что я в данный момент делать не хочу, и не делать то, что хочу. Нужно было подчиняться общим правилам, и даже гулять на строго огороженной забором территории. И все вместе, всё одинаково, всё по расписанию, всё под угрозой наказания: рисовать то, что сказали; играть в то, что предложили; во время обеда съесть все до последней ложки, даже, если еда тебе совсем не нравиться; даже, если в тарелке после жирных щей остался кусок вареного сала, а на десерт получить от медсестры-садиста ложку рыбьего жира. «Так надо!» «Так положено!» «Вы так должны!» И все вместе, всё одинаково, никто не должен выделяться. Полное уничтожение индивидуальности.

После обеда обязательно был «мертвый час», положено было спать, но спать днем я не мог, за что часто подвергался наказаниям.

Ограничение свободы во время прогулок определял высокий забор с металлической сеткой. Казалось, что за ним заканчивался деспотизм воспитателей, и начиналась вольная жизнь.

Дома с четырехлетнего возраста детей отпускали гулять во дворе одних. И никто не беспокоился, что что-то может случиться. В то время любой проходящий по двору взрослый мог сделать замечание расшалившейся детворе или даже шлепнуть маленького хулигана. Это было в порядке вещей. Но это никак не воспринималось ограничением свободы. Пообещаешь родителям, что со двора никуда не уйдешь, и все. В саду – другое дело. Забор!

Территорию прогулочных площадок тоже пересекали небольшие деревянные заборы, они устанавливали место прогулки каждой группы.

Однажды я увидел, что у такого заборчика, вдалеке от своих сверстников стоит пацаненок из старшей группы. Я подошел к нему и спросил:

– А ты почему здесь стоишь?

– Просто так, – ответил он.

– Скучаешь?

– Да.

– А давай убежим! – предложил я.

– Как? – удивился мальчуган.

Я вставил мысок своей детской сандалии в отверстие металлической сетки забора. Сандалия вошла в него наполовину.

–А вот так! – сказал я, и быстро вскарабкавшись на деревянную перекладину, перелез на другую сторону забора, а затем также спустился вниз.

Здóрово! – восхитился мой напарник, – Теперь я!

Через несколько секунд мы были уже вне территории детского сада.

– Ты где живешь? – спросил я.

– За дорогой.

– И я за дорогой. Пойдем домой?

– У меня и мама, и папа на работе, дома никого нет.

– И мои на работе.

– А когда узнают, что я из сада убежал – выпорют.

– И меня выпорют.

Мы дружно рассмеялись.

– Ну, что? Лезем назад?

– Лезем!

Мы снова перемахнули через забор. Настроение у нас было прекрасное. Никто из воспитателей и нянечек не заметил, как мы убегали из сада, и как возвратились назад. Но теперь забор не казался нам ограничением нашей свободы. Его можно было преодолеть в любой момент. Мы, два свободных человека, теперь находились в нелюбимом саду по доброй воле. Заметили нас только тогда, когда мы стояли у маленького деревянного заборчика, каждый на территории своей группы.

– А вы чего тут стоите? Вы вообще из разных групп! Ну-ка, быстро к своим группам!

Начинался привычный диктат воспитателей. Я помахал парнишке, с которым даже не успел познакомиться, рукой. Он же, по взрослому, крепко соединив ладони рук, потряс ими в воздухе. Я запомнил этот жест навсегда, и в течение всей моей жизни много раз повторял его при прощании с друзьями, когда не было возможности просто пожать друг другу руки.

Иногда воспитатели, усадив нас вокруг себя, читали сказки. Мне очень нравилось слушать сказки. Но вот потом, бывало, случались и неприятности. Когда нас спрашивали, понравилась ли нам сказка, и вся группа дружно кричала «Да-а-а!», я порой говорил: «Нет!».

– Почему? – удивлялась воспитатель.

– Мне волка жалко, – пояснял я, – ведь его Иван Царевич обманул, поэтому волк в яму и упал.

– Но, ведь волк плохой!

– А обманывать никого нельзя, ни хороших, ни плохих!

– Какой упрямый, непослушный мальчишка! – возмущалась воспитатель, – встань в угол и подумай!

--------------------------------------------------------------------------------------------------------

Угол! Как обидно было, когда так наказывала меня мама –  родной, любимый человек! А если я действительно был виноват, то еще и досадно. И совсем необидно получить это наказание от воспитателя.

Помню, что я очень хорошо себя чувствовал, в углу детсадовской группы. Все занимаются чем-то под окрики воспитателя, а я свободный от такого диктата просто стою в углу. Меня не наказали, а наградили, освободив от нелюбимых занятий, никто ко мне не пристает с требованиями, с вопросами. Я стою и пою шепотком любимые песни, радуясь, что запомнил их слова и мелодии: «Пароход плывет "Анюта". Волга-матушка река! На нем белая каюта заливает берега». Вспоминаю, как ездил с родителями на поезде и пароходе. Передо мной стена, покрашенная темно-голубой краской. Она напоминает воду. И передо мной уже не стена, а Волга! Широкая, раздольная! Мы плывем на пассажирском газоходе от Козьмодемьянска к Ветлуге, а навстречу нам движется такой же ослепительно белый колесный пароходик. Отец стучит в дверь капитанской рубки: «Капитан! А можно сынишка порулит?» «Можно! Заходите!» И вот, мы уже в рубке. Капитан достает откуда-то табуретку, придвигает ее к штурвалу и ставит меня на нее. Теперь я – рулевой. Отец выходит из рубки, быстро заходит вперед, и наводит на меня объектив фотоаппарата, а капитан, придерживая одной рукой штурвал, приседает… Все! Фотография сделана! Я один в капитанской рубке веду пароход. Отец заходит в рубку: «Спасибо, капитан! Будет память на всю жизнь». «Не за что», – отвечает капитан, и вдруг подняв меня высоко под потолок, говорит: «А ну-ка, погуди!» Мне предлагают потянуть за какую-то ручку, я тяну ее изо всей силы. Раздается протяжный гудок. Встречный пароходик отвечает нам таким же гудком. Как было хорошо, как здорово!

Мои мысли свободны, они летят вольными птицами. Я вспоминаю вчерашний рассказ отца о том, что погода в разных городах бывает разная. Если ехать все время на юг, (по направлению от дома к детскому саду), то погода будет становиться все теплее и теплее. И так будет, пока не доедешь до середины земли. А, если ехать еще дальше, то снова будет становиться холоднее и холоднее. «Надо будет сегодня вечером поподробнее расспросить его об этом».

– Дети, подойдите все ко мне! – раздается за спиной, – Давайте учить стишок! Повторяйте все за мной: Травка зеленеет, солнышко блестит. Ласточка с весною в сени к нам летит.

«Да не залетает она в сени ни весною, ни летом! Я помню большие деревенские сени деда, ласточки туда никогда не залетали. Им в небе летать нравиться. Если бы ласточку заперли в сенях или поставили в угол – она бы, наверное, умерла. Ей полет нужен! Нельзя лишать ее полета! Вот, если бы я умел летать!...»

--------------------------------------------------------------------------------------------------------

То ли в то время требования к работникам детских садов были иными, то ли не встретилось мне ни одного талантливого воспитателя, но я не чувствовал к ним ни любви, ни уважения. Другое дело – бабушки уборщицы. Помню, что звали одну уборщицу баба Варя. Приходила она после шести часов, когда большинство детей уже забирали домой родители. «Давайте, я Вам помогу!», – предлагал я бабе Варе. «Ах, ты, голýба!», –  восклицала она, – «А помоги! Вот тебе тряпочка, иди раковины протирай!»

От бабы Вари шла не наигранная доброжелательность. Помогать ей мне очень нравилось, к тому же, это было, наверно, единственное полезное занятие.

Работы и у отца, и у мамы было много, а потому забирали меня из сада, почти всегда, самым последним. Иногда, мама просила сделать это кого-нибудь из девочек старшеклассниц. В то время о похищении детей и не слышали, а потому, как только школьницы называли воспитателю, за кем пришли, то меня сразу выдавали с рук на руки. Школа, где работала мама, находилась недалеко, туда меня и отводили. Так случалось довольно часто, ведь уроки астрономии проводились порой поздно вечером, так как в школьном кабинете астрономии имелся настоящий телескоп.

Мне очень нравилось, когда из сада меня забирал отец. Домой мы обычно шли не спеша. Отец по дороге рассказывал мне много интересного. Он всегда относился ко мне, как к взрослому. Именно в детсадовском возрасте, и именно от него, а не от мамы, я узнал, что Земля круглая, что вращается она вокруг Солнца и вокруг своей оси, что ось эта имеет наклон, а потому зимой темнеет раньше. Он же научил определять время по часам, читать и писать. В четырехлетнем возрасте я уже мог и то, и другое, и третье. Мама лишь удивлялась, продолжая иногда отвечать на мои «заумные» вопросы скороговоркой: «Подрастешь – узнаешь!»

А спрашивал я часто и много. Меня сильно интересовало звездное небо, космос, самолеты. Я помню, как мы с отцом ходили в зоопарк, там больше всего меня поразили не львы, не слоны, и не диковинные птицы, а собаки-дворняжки Белка и Стрелка, побывавшие в космосе, и жившие теперь в одном из вольеров.

Когда к нам приходили гости – сослуживцы отца, то часто приветствовали меня словами: «Ну, Сереж, когда в космос-то полетишь?» Я отвечал всегда одинаково: «Когда люди полетят, тогда и я полечу». Казалось, что полет человека в космос случится еще очень не скоро.

И вот, 12 апреля 1961-го полетел Гагарин. Я запомнил этот день, полный неожиданной радости. Когда стало понятно, что по радио будет передано важное правительственное сообщение, родители испуганно насторожились, прильнув к репродуктору. А когда диктор объявил, что в космосе человек, наш советский человек, мама начала быстро говорить отцу: «Сейчас имя назовут. Ты представляешь, какое имя-то будет знаменитое!» И вдруг, к удивлению родителей, из репродуктора прозвучало: «Юрий… Алексеевич…». Отца тоже звали Юрий Алексеевич.

Видимо, это был выходной день, так как все мы были дома. Отец с матерью так и стояли у репродуктора, ждали очередного сообщения, а сообщения делались с небольшими интервалами, во время которых из радиоприемников неслось: «Широка страна моя родная»…

Конечно, я – пятилетний ребенок, не мог понять, что именно говорят по радио, но мне было совершенно ясно: говорят что-то очень важное и очень радостное для всех.

А диктор в этот день объявил, что космический корабль-спутник «Восток» был запущен со стартовой площадки (слово космодром тогда, видимо, еще не существовало; понятно, что и место стартовой площадки не указывалось) ровно в 9:07 утра по московскому времени…

В следующем сообщении говорилось, что в 9:22 утра Гагарин, находясь над Южной Америкой, передал: «Полет проходит нормально, чувствую себя хорошо».

Затем сказали, что в 10:15 он снова связался с Землей уже над Африкой: «Полет протекает нормально, состояние невесомости переношу хорошо».

Еще через 15 минут сказали, что в 10:25 Гагарин завершил облет земного шара, и на корабле была включена тормозная двигательная установка. А затем наступила 50-минутная пауза. Никаких сообщений не передавали, но музыка звучала радостная, праздничная. И вот, в 12:25 диктор торжественно объявил: «В 10:55 космонавт Гагарин благополучно вернулся на священную землю нашей Родины — Страны Советов».

Родители закричали «Ура!» А потом отец сказал мне: «Собирайся-ка гулять во двор и кричи всем что…» В этот день, бегая по двору с другими мальчишками, мы кричали: «Человек в космосе! Наш человек в космосе! Ура! Гагарину – ура!»

------------------------------------------------------------------------------------------------

Иногда родители ходили в кино на вечерний сеанс, и брали меня с собой, строго наказав сидеть тихо и вопросов во время демонстрации фильма не задавать. Я сидел тихо, но всё запоминал, а потому, по дороге домой, требовал, чтобы мне объяснили каждый непонятный эпизод. Бывало и так, что мы всей семьей смотрели фильм по телевизору. Телевизор у нас был «Луч» - огромная коробка с маленьким экраном. Одним из самых любимых фильмов у нас был «Валерий Чкалов». После фильма, я, как всегда, начинал задавать вопросы. Отец с удовольствием объяснял мне каждый запомнившийся эпизод фильма как взрослому, а я старался все понять и запомнить. Отец вообще любил рассказывать о самолетах. Он часто ездил в дальние командировки, много раз летал на самых разных пассажирских лайнерах, несколько раз попадал в авиационные происшествия, которые едва не закончились аварией. А когда он вспоминал лётные истории, рассказанные ему его дядей - летчиком, героем Советского Союза, который жил в городе Коврове, я слушал их, затаив дыхание.

Однажды, в одном из финальных эпизодов фильма «Цирк», я увидел летящего над ареной человека, опирающегося… на небольшие крылья. Я буквально «заболел» идеей сделать такие же крылья, вырезал их ножницами из картона, изрезал даже какие-то тряпки, пытаясь использовать их в качестве строительного материала. Мама перепугалась не на шутку, она предполагала, что, изготовив очередные крылья, я могу приступить к испытаниям и прыгнуть с пятого этажа. Она безуспешно убеждала меня, что летать на таких крыльях нельзя, а я уверял ее, что сам видел по телевизору, как человек летал. Положение спас отец. Он снова стал говорить со мной, как со взрослым, даже использовал специальные термины. Конечно, я не мог понять, что такое «площадь крыла», «подъёмная сила», «угол атаки», но отец говорил так спокойно и убедительно, что я сразу поверил: на таких маленьких крыльях летать нельзя.

Отец научил меня делать из листа бумаги, хорошо планирующие самолетики, показал, как производить регулировку рулей. Иногда, вдоволь налюбовавшись полетом, сделанного собственными руками, самолетика, я отправлял его в большое путешествие за окно. Бывало, что к моей радости, прежде чем опуститься в один из Кунцевских огородов, бумажный самолет, выпущенный с пятого этажа, пролетал довольно большое расстояние.

Когда же я видел настоящий самолет, летящий по голубому небу, или, плывущий по реке пароход, я не мог оставаться равнодушным. Сердце мое восторженно трепетало. В детстве мне только три раза довелось совершить с родителями полеты на маленьких пассажирских самолетах, а вот на пароходах с 1956 по 1965 г.г. приходилось ездить часто. Родители жили очень небогато, а билеты на пароход в то время были гораздо дешевле билетов на поезд и автобус. Помню, что был сильно удивлен, когда узнал, что отдельные самолеты не имеют названия, лишь общую марку, например «Ан-2», а каждый пароход называется в честь какого-нибудь знаменитого человека, города, реки, события. Я старался запоминать названия этих двухпалубных пароходов, совершавших короткие рейсы по Оке, Волге, Каме, Ветлуге. Именно они, а не трех-четырехпалубные гиганты перевозили в то время большую часть пассажиров. Родители говорили мне, что творения людей, в честь которых названы пароходы, сыграли в их жизни очень важную роль. А названия небольших пассажирских пароходов, курсировавших в те годы, были такими…

 

Главная страница

 

Литературная страница