(Автобиографическая повесть)

 

Работа

 

 

Работа. Большую часть жизни проводим мы на работе. И какая разная она бывает: интересная и скучная, увлекательная и рутинная, трудная и легкая, умственная и физическая, но какая бы она ни была, работа требует ответственности, серьезного отношения к ней. Сейчас у меня сорок лет трудового стажа, из которых первые двадцать связаны с работой в научно-исследовательских институтах в советское время. О некоторых, наиболее запомнившихся моментах работы в НИИ, я и хочу рассказать на страницах этой книги. А запоминается обычно что-то веселое, интересное, выделяющееся своей необычностью. Надеюсь, дорогой мой читатель, что главы эти не покажутся Вам очень скучными. А, быть может, Вы даже узнаете из них что-то полезное для себя.

 

Теперь предстояла двухгодичная служба в армии. Друг детства Валерка Гришин уже служил в Эстонии, мы переписывались с ним. Сергей Медведев имел небольшую отсрочку, так как учился в ПТУ на автослесаря, но в скором времени тоже должен был оказаться в рядах советской армии. Призвать меня должны были осенью, а приказ об отчислении из ВУЗа появился в августе. Нужно было устраиваться на работу. Отец предложил мне три варианта работы. Первый предполагал труд в рядах московской милиции, в этом случае можно было бы избежать службы в армии, но его я отверг сразу. Второй, весьма высокооплачиваемый, был связан с работой испытателем авиационной радиоаппаратуры, он предполагал полеты и возможные прыжки с парашютом. Я очень заинтересовался этим предложением, но мама была категорически против. Последним предложением отца была работа простым рабочим, слесарем, но в элитном подразделении опытного производства одного НИИ, где слесарь являлся настоящим ювелиром, а точность работ определялась микронами. Я понимал, что занятия слесаря механо-сборочных работ более разнообразны и интересны, чем у рабочего станочника, тем более – у слесаря опытного производства. И вот, в сентябре 1975 года я поступил на работу в один из НИИ академии наук СССР в должности ученика слесаря механо-сборочных работ.

Помню свой первый рабочий день. Светлый слесарный цех удивил меня своей чистотой. Бригадир, Валерий Николаевич Галкин, представил меня членам бригады, попросил очень коротко рассказать о себе, а затем скомандовал: «Начинаем работать!» Мне было определено рабочее место, а в качестве первого опыта работы предложено снимать заусенцы с каких-то отштампованных деталей. Работа эта была не трудной, но утомляла своей монотонностью. Я терпеливо работал целый день. Наконец бригадир снова собрал бригаду и сказал: «Производительность у новенького низкая, но паренек усидчивый. Думаю, толк будет». Я тогда спросил: «А что это я делал? Для чего эти детали?» На добродушных лицах моих новых коллег тут же появилось разочарование. «Любопытный!» – сказал бригадир, – «Может, и не будет никакого толка». С тех пор я запомнил одно из негласных правил работы в закрытом НИИ: рабочий не должен знать и интересоваться, какую именно работу он выполняет. Достаточно понимания того, что его работа служит повышению обороноспособности страны.

Оказалось, что в конце рабочего дня каждый член бригады должен был тщательно убирать свое рабочее место, чистить и смазывать инструмент, а самый младший по званию (ученик), еще и закрепленные за бригадой станки. Проверял качество уборки мастер. Если он проводил по столешнице верстака или плите станка белой салфеткой, то поверхность ее должна была остаться идеально чистой. В противном случае взыскание и уменьшение процента премии могла получить вся бригада. Мне очень не нравилось убираться, но пришлось привыкать.

Не смотря на то, что производство считалось опытным, иногда приходилось изготавливать очень большие партии мелких деталей, порой число их доходило до сотни тысяч штук. Для того чтобы просверлить в каждой детали по три отверстия, нарезать в них резьбу, уходили месяцы. Но мне стала нравиться монотонная работа, она не отвлекала мой мозг от размышлений. Руки выполняли работу автоматически, а разум был свободен. Дорога от дома до работы занимала около часа, и в дороге я всегда читал книги. Два часа чтения в день! Да еще свободное время на обдумывание прочитанного – это здорово! Сколько книг я прочитал за время работы в этом НИИ!

Кроме того, сверлильные и резьбонарезные станки стояли в метре друг от друга, а потому, то слева, то справа мог оказаться такой же слесарь, с которым можно было разговаривать во время работы на самые разные темы. Возможность общения весьма скрашивала рабочие будни.

Администрация института уделяла очень серьезное внимание дисциплине и повышению квалификации своих сотрудников, в особенности молодых рабочих. Для нас, учеников, дважды в неделю проводили четырехчасовые теоретические занятия в учебной аудитории. Изучали мы основы металловедения, делали тригонометрические расчеты деформации металла при различных видах его холодной обработки, знакомились с правилами заточки режущих инструментов для разных металлов и сплавов, изучали теорию сварных работ и пайки, методы горячей обработки металла и возможности насыщения его поверхностного слоя азотом, углеродом и пр. Без этих знаний на таком предприятии невозможно было получить разряд слесаря. Мне нравились эти занятия. Учиться было легко и интереско.

За несколько дней до моего призыва в армию, институт оформил «бронь» на нескольких молодых сотрудников. Меня неожиданно включили в их число. А вскоре, сдав экзамен тарифно-квалификационной комиссии, я получил первый разряд слесаря механо-сборочных работ. Я очень серьезно осваивал профессию, постигал секреты специальности. Второй и третий разряд мне присвоили за победы, одержанные в конкурсах профессионального мастерства.

Допуски при изготовлении деталей в опытном производстве всегда строже. Если допуск оказывался в две десятых миллиметра, то о таком говорили: «Халтурная работа: плюс-минус километр».

Но иногда случалось так, что после обработки заготовки на гибочном станке, не смотря на строгое соблюдение всех правил, размеры детали не соответствовали тем, которые были указаны в чертеже. Тогда я доставал таблицы Брадиса, всегда хранившиеся в тумбочке верстака, и делал свой тригонометрический расчет размеров заготовки до начала обработки (калькуляторов в то время еще не было). Если, рассчитанный мной размер, не совпадал с тем, что значился в технологии, я шел в технологическое бюро цеха и указывал технологам на их ошибку. В институте было правило, если рабочий обнаруживал ошибку технолога, то 10 рублей из премии технолога вычитались и их прибавляли к премиальным рабочего. Сколько червонцев мне удалось отобрать у технологов! Как они меня боялись! Однако, ошибки делать прекратили. Говорили, что, вставляя в формулу значение синуса или тангенса, они теперь указывали четыре знака после запятой, «чтобы Седов не придрался».

Отношения с коллегами сложились очень ровными. По работе приходилось общаться с рабочими разных профессий, при чем, не только нашего участка и нашего цеха опытного производства. Через два года после начала работы в НИИ, я знал в лицо и по именам уже более трехсот сотрудников. Люди там работали разных возрастов, разных характеров, но все они были профессионалами, и, с уверенностью могу сказать, виртуозами своего дела.

В слесарных бригадах отношения между ее членами были братскими, этого требовала профессия. Для получения большой месячной премии, ни один из членов бригады не должен был получить взыскания. Существовало правило, что, даже не очень серьезное нарушение трудовой дисциплины - опоздание на работу на 1 минуту, полностью обнуляло премию опоздавшего, а премию бригады уменьшало на 10 процентов. Более серьезные проступки должны были наказываться увольнением. Однако правилу этому никогда не суждено было осуществиться, т.к. за 15-20 минут до начала рабочего дня все члены бригад были уже на своих местах: переодевались, готовили инструмент, проверяли чистоту и готовность противогазов.

Полагалось, сумку с противогазом всегда носить на боку на ремне через плечо. Иногда в репродукторах, расположенных в каждом помещении института, раздавалось: «Внимание! Газы!» По инструкции, рабочий, услышав такую команду, должен был сразу же прекратить дыхание, отключить станок, закрыть глаза и тут же одеть противогаз. Затем следовало выдохнуть, открыть глаза и… продолжать работу до тех пор, пока не последует другая команда.

Слесарь-универсал должен был уметь трудиться на двадцати семи видах станков. А при работе в паре, нужно было полностью доверять партнеру. От этого, как и от строгого соблюдения техники безопасности, зависело здоровье, а иногда и жизнь рабочего.

Мне пришлось быстро привыкнуть к тому, что спецодежда слесаря должна быть в идеальном состоянии. У каждого в верстаке вместе с индивидуальной аптечкой хранилась коробочка с нитками, иголками, зажимами в виде небольших прищепок. И о модных в то время длинных волосах тоже пришлось забыть. Отсутствие пуговицы на рукаве, порыв на манжете спецовки, торчащий из-под головного убора локон волос – могли привести к очень серьезной травме.

Особо рискованной считалась работа на гибочных станках и параллельных электрических ножницах, т.н. «гильотине». Технике безопасности уделялось первостепенное значение. И не зря! За восемь лет работы, (порой, весьма опасной работы), я не помню ни одного Ч.П., связанного с получением кем-либо более-менее серьезной травмы.

Но однажды произошло Ч.П. иного характера: в единственной на этаже цеховой раздевалке пропала куртка. Кто совершил эту кражу – установить не удалось. На общем собрании было принято решение: с началом рабочего дня – ровно в 8.00 раздевалку закрывать, а в 17.15, с окончанием работы – открывать. Ключи же должны были храниться у того человека, которому доверяет весь коллектив. Предложили выбрать общим голосованием сразу двух таких сотрудников, чтобы они дежурили посменно. Казалось, что это была хорошая идея, но реализовать ее мешали особенности работы. Понятно, что среди 120 сотрудников цеха, кому-то могло понадобиться уйти в течение рабочего дня: кто-то мог внезапно заболеть, кто-то взять отгул, и для этого потребовалось бы открыть раздевалку до 17.15. А потому, человеку, у которого находились бы ключи от нее, пришлось бы периодически отвлекаться от своей работы. Такие отвлечения «на минутку» могли сорвать выполнение личного месячного плана и оставить дежурного без премии. Таким образом, «ключником» надлежало выбрать человека, который постоянно и легко перевыполняет месячную норму. Администрация тоже поддержала это решение, согласившись предоставлять такому трудяге три отгула за каждый «дежурный» месяц.

Первой же кандидатурой предложили мою. Проголосовали единогласно. Я был рад возможности накопить несколько отгулов к отпуску. Сейчас мало кто знает, но по советскому КЗОТу семидесятых, рабочим был положен очень небольшой отпуск - всего пятнадцать рабочих дней, включая субботу. Отгулы мы копили весь год: весной и осенью безвозмездно сдавали кровь (4 отгула), принимали участие в работе добровольной народной дружины (3 отгула), ходили на демонстрации, 12 километров толкая перед собой тяжелый транспарант на колесах (2 отгула). И все это позволяло увеличить отпуск до 24 дней, именно столько, без всяких отгулов, предоставлялось инженерно-техническим работникам.

Мне доверяли не только ключи от раздевалки. Как-то так получилось, что меня выбрали негласным судьей, когда нужно было решить сложный спор, а иногда просто делились сокровенным. Мне вспоминалось детство, когда дети и взрослые шли ко мне для решения спора по игре в бадминтон. Споры и жизненные ситуации, с которыми приходили коллеги, теперь оказывались далеко не детскими. Мне в то время было чуть больше двадцати лет, а со своими проблемами, порой, приходили люди вдвое и втрое старше меня. Конечно, я не обладал Соломоновой мудростью, но, мне кажется, людям просто нужно было кому-то выговориться. Если же они видели сочувствие, то им казалось, что и на душе становится легче.

Но однажды вышло так, что людское доверие доставило мне много тревожных, неприятных минут, часов, дней… Об этом случае стоит рассказать подробней.

 

«Но пасаран, Ваше Сиятельство!»

 

Не смотря, на мои отказы, двадцать девять комсомольцев слесарного участка пожелали, чтобы я стал комсоргом. После собрания, присутствовавший на нем секретарь комитета комсомола, подошел ко мне и сказал тихонько: «Ну, брат, держись! Самое трудное для тебя будет – собирать членские взносы. На вашем участке многие платить просто отказываются, говорят: "Хотите – исключайте!" Твое дело – уговорить их платить. Уговаривай, как хочешь! А еще, твоей проблемой будут комсомольские субботники на олимпийских стройках. Дави на сознательность, но будь любезен обеспечить до конца года тридцать комсомольце-выходов на субботники, а то я тебя съем! Я слышал, ты в институте восстанавливаться собираешься? Так вот, с испорченной характеристикой это бесполезно! А там, как пойдет… А то ведь и биографию можно испортить

У меня было ощущение, что я попал в капкан, заблудился в лабиринте, из которого нет выхода. Со школы я не занимался никакой общественной работой, а тут «свалилась» такая нагрузка, за которую ни премии, ни отгулов не дадут. Но самым неприятным и обидным было то, что теперь и комсомольцы, и более взрослые рабочие участка стали обращаться ко мне, вроде бы, как и прежде по-доброму, но с некоторой бравадой и каким-то презрительно-отделяющим - «комсá

– Привет комса! Как там на передовом фронте? Чё в газетах пишут?

Комса! Не дашь трояк до получки? Нету? Ну, будешь взносы собирать, ко мне даже не подходи, я не заплачу. Надоело! Это молодым хорошо, у кого зарплата маленькая, они копейки платят, а у меня каждый взнос – рубль пятьдесят, а то и рубль восемьдесят. Вот сейчас занял бы, да не у кого. А почему у меня трешки нет? Потому, что я взносы заплатил, да по рублю Кормакову собирали на рождение сына. А трешка у меня не лишняя.

– Ты, комса, извини, конечно, но раз в месяц на субботники мы больше выходить не будем! Сколько можно? Ну, ладно еще раз в квартал. А эти твои большие комсы просто задолбали нас своими субботниками. Суббота – это выходной! Так и доложи своему начальству!

Интересно, что «комсой» я стал только для рабочих нашего участка. Слесари КИП, токари, фрезеровщики, граверы, сварщики, штамповщики продолжали называть меня по имени. Их отношение ко мне нисколько не изменилось, а при общении со своими теперь чувствовалась теперь какая-то напряженность или отдаленность.

Слесарь соседнего участка Юрий Марков сказал мне как-то:

– Вижу, что тебе неприятно, когда тебя комсой называют. Меня вот, хоть горшком назови, только в печку не ставь. Ну, хочешь, я тебя буду князем или графом звать, и обращаться к тебе «Ваше сиятельство!»

– Каких только прозвищ у нас в цеху не было, – вмешался в наш разговор пожилой бригадир, Прокопич, – А вот сиятельствами еще никто никого не называл. Да ты, Сергей, не обижайся! Понятно, что комсомольцы наши тебя маленько «подставили». Ну, а кого? У них уже каждый третий комсоргом побывал. И что? Ничего! Формализм один. Те же субботники, которые молодым подработать не дают, ведь за выход на работу в субботу минимум десять рублей платят. А у многих ребят семьи, дети малые, и зарплаты небольшие. Да и на субботники эти всегда одни и те же ходят, кто волей послабей или характеристику зарабатывает, а потому отказаться боится. Ох, как я карьеристов не люблю! Вот, ваш комсомольский секретарь – точно карьерист, невооруженным глазом видно. Далеко пойдет! Еще узнаешь его!

– Да, я его уже узнал.

– Ну, и как он тебе?

– Тридцать комсомольце-выходов на субботники требует.

– Ты ему сделаешь тридцать, а он с тебя еще сорок захочет.

– Ничего! Еще посмотрим, кто кого!

– Правильно! Борьбы никогда не бойся! Знай, любой карьерист – трус, а потому пакостник. Я много людей повидал. Ведь я ровесник века, и сам первым комсомольцем был, три войны прошел, нигде за спины не прятался. И сейчас член парткома. Да не смотри на меня такими удивленными глазами! Что тебя удивило? Что я, коммунист, так про вашего секретаря?… или про субботники?... У меня ни жены, ни детей нет, а свое я прожил – бояться мне не за кого. А комсомольцы ваши, думаю, так рассудили: этот, вроде, парень с головой, может и придумает что-нибудь. Знаю я эту психологию. Меня, ведь, часто просят на комсомольских собраниях присутствовать. Вот, когда я был после войны директором кирпичного завода…

– Стоп, Прокопич! – остановил я словоохотливого бригадира, – Историю про кирпичный завод весь цех знает. А я ведь, и, правда, кое-что придумал. Поможешь мне?

Прокопич поднял правую руку со сжатым кулаком и спросил:

– Но пасаран?

– Но пасаран, – ответил я, повторив испанский жест.

– Только, в ближайшие дни моя работа с гальваническим цехом связана, – предупредил Прокопич, – а там не как у нас, там станок не остановишь. Поэтому за помощью обращайся во время обеда гальванического цеха.

В институте действовал мудрый график: время начала, и окончания рабочего дня и обедов для каждого подразделения было разным, поэтому в столовой и на ближайшей к проходной остановке общественного транспорта никогда не скапливалось много народа. Обед в гальваническом цехе начинался через пятнадцать минут после окончания нашего обеда. Это было мне на руку.

Я все внимательно обдумал, и на следующий день начал осуществление своего, немного авантюрного, плана.

А план мой состоял в подготовке и проведении необычного комсомольского собрания. Это было первое собрание, которое мне предстояло провести. Такие комсомольские «сходки» проходили в нерабочее, чаще обеденное, время. Начало их, как правило, назначалось минут за 10-15 до окончания обеда. Комсоргу с большим трудом удавалось одних уговорить прийти пораньше из столовой, других оторваться от игры в домино, а потому приходилось все-таки захватывать несколько рабочих минут, за что бедному комсомольскому вожаку непременно доставалось от начальника участка и мастера.

Первое, что я сделал – попросил начальника участка и мастера уделить мне несколько минут. Когда мы оказались за одним столом, я объявил о необходимости проведения очень короткого комсомольского собрания в рабочее время. Мотивировал я это тем, что собрание для нас важное, на нем будут присутствовать секретарь комитета комсомола и даже представитель парткома, который не может прийти к нам в обеденное время. И начальник участка, и мастер были коммунистами. Мне показалось, что они просто растерялись, молчали и не находили аргументов, чтобы возразить мне.

– Может быть, нужно согласовать этот вопрос с администрацией цеха? – спросил я.

– Что ты! Что ты! – встрепенулись руководители участка, – Еще проблем наживем! Проводите свое собрание! Но, ты обещаешь, что не больше 10 минут?

– Обещаю!

– Когда будет собрание?

– Завтра в 12.47.

– Ладно, добро! А почему время такое неровное?

– А так удобнее. Никто не опоздает.

Теперь нужно было предупредить Прокопича. Я попросил его прийти к нам ровно в 12.52, ни раньше, ни позже. Прокопич поднял кулак и сказал твердо: «Но пасаран! Ваше сиятельство!»

Когда я пришел в комитет комсомола, недовольный секретарь встал мне навстречу:

– Чего пришел? Я же тебе сказал: тридцать комсомольце-выходов до конца года…

– Будет тридцать комсомольце-выходов! Обещаю!

– Вот, молодец! Вот это дело! С тобой мы сработаемся! А по какому вопросу зашел-то?

– У нас завтра небольшое собрание комсомольское, пришел пригласить на него.

– Правильно! Пусть знают, что ты с начальством «вась-вась». Обязательно приду! Во сколько?

– У нас администрация, ужас как не любит, когда рабочее время на общественную работу тратиться, поэтому прийти надо ровно в 12.54.

– Точно сработаемся! Завтра ровно в 12.54 я у вас. Держи! – и секретарь протянул мне свою пухленькую нерабочую ладонь для рукопожатия.

Когда ребята узнали, что завтрашнее собрание будет проходить в рабочее время, и что это одобрено мастером и начальником участка, то были очень удивлены. Необычным было и неровное время начала – 12.47.

Комса явно чего-то придумал, – рассуждали они меж собой.

На следующий день ровно в 12.46 остановились многие станки участка, а в 12.47 все комсомольцы выстроились полукругом у входной двери, где обычно и проходили собрания.

– Собрание идет в рабочее время. Проводим быстро, говорим коротко, но говорим по-честному: то, что думаем! – начал я, – Председателя… Секретаря…

– Как всегда!

– Единогласно! На повестке дня два вопроса: «О комсомольской взаимопомощи» и «О субботниках».

– Принято!...

– К первому… Вот, что я вам предлагаю: давайте создадим комсомольскую кассу взаимопомощи. В любой момент можно будет занять там рубль, трешку, а не бегать по всем участкам. Накопятся деньги – определим в рабочем порядке сумму и отдадим тому, кто жениться собрался, или тому, у кого ребенок родился. Это значит, что теперь бегать собирать такие деньги не надо.

Верно комса говорит!

–Точно! Мы согласны!

– И чего мы раньше такое не придумали?! – загалдели ребята.

– Но учтите: комсомольские взносы буду платить из кассы. Зато, «с ножом к горлу» ни кому не подойду. А раз так, то про комсомольские взносы теперь можете забыть!

– Согласны! А месячный вклад в кассу - трояк!

– Согласны!

– Согласны!

– И еще учтите: никаких процентных отношений и учетов не будет. Каждые три месяца о кассе отчитаюсь. Нас тридцать человек, значит, первый, кто будет увольняться, или передумает и не захочет участвовать в этом, сможет забрать одну тридцатую кассовой суммы. Внимание! Из-за комсомольских взносов получится, что пополняться касса станет больше за счет молодых малоразрядных и учеников, но им-то деньги чаще всего и нужны. Это надо помнить, и их не обижать, а наоборот – помогать.

– Верно! У Кормакова сын родился, а мы ему тридцатку на пеленки еле собрали. А была бы касса, может, мы ему и на коляску и на детскую кроватку…

– Голосовать надо?

– Единогласно! – слились в один 29 голосов.

– Вот это да! Вот это собрание! – воскликнул, вошедший минуту назад Прокопич, – Давно такого единодушия и энтузиазма не видал. Я словно снова в двадцатые годы попал. Только вот, не опоздал ли?

– Во время, Алексей Прокопич! Переходим ко второму вопросу.

– Разрешите? – в открывшейся двери появился секретарь комитета комсомола.

– Конечно! Очень рады! Итак, о субботниках. До конца года комитет комсомола требует с нашего участка тридцать комсомольце-выходов. А у нас ровно тридцать комсомольцев. Вот, я и предлагаю: выйти на субботник всем комсомольцам участка. И тогда нас больше не тронут до конца года. Так?

Я повернулся к молчащему секретарю комитета и переспросил:

– Так?

Прокопич, мастер, начальник участка и 29 комсомольцев повторили:

– Так?

– Да, так-так! – прорычал секретарь, чувствуя, что теперь он попал в капкан.

– Обещаешь?

– Обещаю!

– Ну, вот! В присутствии представителя парткома, секретарь комитета дал нам обещание. Выходим всем участком на субботник?

– Выходим!

  Единогласно!

– А, если он нас обманет?

– Тогда будем требовать срочного проведения перевыборной конференции, чтобы снять утратившего доверие…

– А, если наш голос проигнорируют?

– Будем обращаться в райком, горком, ЦК ВЛКСМ, пригласим на наше собрание корреспондента «Комсомольской правды». А, может, и еще кое-что сделаем… Время 12.57. Собрание закончено!

Бледный секретарь медленно попятился к выходу. Прокопич, как обычно, поднял кулак и вышел вслед за секретарем. Это была победа!

В ближайшую субботу все тридцать комсомольцев участка вышли на субботник по уборке территории, строящейся к олимпиаде-80, гостиницы. Больше никаких субботников от нашего участка комитет никогда не требовал.

А после первой же зарплаты заработала наша КВП – касса взаимопомощи. За те два года, что я пробыл комсоргом участка, мне ни разу не пришлось собирать комсомольские взносы. Деньги в кассе постепенно увеличивались. Выплаты больших сумм проводились по согласованию со всеми участниками КВП. Все были довольны. И обидным словом «комса» меня уже никто не называл. Кто-то обращался по имени, кто-то уважительно произносил одно лишь отчество. И только Прокопич с Юрой Марковым, всегда приветствовали меня графским: «Ваше Сиятельство!»

 

Кольцо Соломона

Иногда, к концу месяца, когда план, как правило, был уже выполнен, в бригадах начинали заниматься совсем не производственной работой, которая давала небольшую, незаконную прибавку к зарплате. В одной бригаде делали модные металлические оправы для очков, в другой – перстни, а в нашей – браслеты на цепочках. Потом все эти изделия продавали заказчикам или перекупщикам.

– Сделай себе браслет или перстень! – предлагали мне ребята.

– Я не люблю эти украшения! – отказывался я, чем вызывал удивление коллег.

– Странный ты! У нас обычно на первой же неделе новичок себе какую-нибудь «халтуру лепит», а ты уже два года работаешь, а ничего себе не сделал.

Мне действительно не нравились люди, увешенные блестящими побрякушками, я не понимал эту поп- или рок-культуру. (Или, как ее там еще называют?) Чего мне действительно не хватало, так это умных интересных собеседников. Нельзя сказать, что таких людей совсем не было среди рабочих, но далеко не часто удавалось поговорить с ними, выполняя какую-нибудь совместную работу.

Особенно мне нравилось общаться с электросварщиком участка аргоновой и гелиевой сварки Сергеем Васильевичем. Рабочие обращались друг к другу, независимо от разницы в возрасте, на «ты», обычно по имени, или по отчеству, но этому сварщику все говорили «Вы», и называли его только полностью по имени отчеству. Ходил слух о том, что Сергей Васильевич внучатый племянник маршала Баграмяна, что еще больше делало сварщика необычным в глазах простых рабочих. И для рабочего он действительно был необычным человеком. Открытый высокий лоб, умный цепкий взгляд. Сергей Васильевич не курил, не пил водку, не ругался матом. Говорил он, в отличие от большинства коллег, большими сложными предложениями, очень аргументировано, как будто читал лекцию. Спорить с ним было невозможно, а слушать его рассказы очень интересно. Иногда создавалось впечатление, что в рассказах этих было много выдумки, но за долгие годы работы еще никто не смог уличить Сергея Васильевича во лжи. Если какая-либо его история или утверждение вызывали недоверие у коллег, то он легко устранял его, принеся в цех справочник или том энциклопедии.

Конечно, я много читал в то время. Но книги книгами, а живого общения с людьми, которые были умнее, эрудированнее меня – не хватало. А потому, любая предстоящая работа в паре с Сергеем Васильевичем всегда радовала меня.

Однажды в перерывах между сварочными работами, он рассказал мне такое предание.

"За тысячу лет до рождества Христова жил царь Соломон. Однажды, он обратился к мудрецу: «Помоги мне! Очень многое способно вывести меня из себя. Я подвержен страстям, и это сильно осложняет мою жизнь!»

«Не печалься, великий царь!» – сказал мудрец – «Я знаю, как тебе помочь. Возьми это кольцо. На нем высечена фраза: «ВСЕ ПРОЙДЕТ». Когда к тебе придет сильный гнев или большая радость, просто посмотри на эту надпись, и она отрезвит тебя».

Царь Соломон взял кольцо, взглянул на надпись, и вся жизнь промелькнула в его глазах. Он вспомнил все, что делало его печальным и радостным. И вдруг понял: пройдут и сегодняшние сомнения и трудности. Все проходит! И стало ему легко на душе.

Прошли годы. Вереница непростых событий прошлась по царству Соломона. Настали сложные времена для его народа и для него самого. Казалось, что удача отвернулась от царя. И вот, однажды, он взглянул на кольцо, но не нашел в нем утешения как прежде. Он сорвал кольцо с пальца и хотел выбросить его, но вдруг увидел, что на внутренней стороне кольца блеснула какая-то надпись. Он присмотрелся и прочитал: «И ЭТО ПРОЙДЕТ…»

Такая простая фраза успокоила царя. Он всю оставшуюся жизнь с благодарностью вспоминал слова мудреца и надпись на кольце - «ВСЕ ПРОЙДЕТ. И ЭТО ПРОЙДЕТ»".

Мне очень захотелось сделать такое же кольцо.

Когда я взялся за эту работу, ребята из моей бригады успокоились:

– Ну, слава Богу! Стал чего-то для себя делать. А то, уж мы думали, что ты какой-то неправильный. Матом не ругаешься, водку не пьешь. Халтуру не делаешь. Ничего! Потихоньку перевоспитаем!

Самым трудным оказалось сделать гравировку внутри кольца. Знакомый гравер мог нанести буквы только на внешнюю его часть. Для того, чтобы написать слова «и это пройдет!», мне пришлось научиться работать штихелем.

Теперь я носил кольцо на пальце и все ждал, когда же произойдет ситуация, при которой кольцо Соломона окажет мне существенную помощь, но такой ситуации никак не случалось.

Однако, этому кольцу еще предстояло сыграть немаловажную роль в моей рабочей карьере.

 

Рацпредложения

 

Я не принимал участия в изготовлении браслетов, ради дополнительной «премии», хотя зарплата моя была невысокой. Хотелось попробовать увеличить ее за счет рационализаторских предложений, но в этом деле меня долго преследовали неудачи. В основном, мои предложения сводились к изготовлению специальных оправок «кондукторов», позволявших обрабатывать заготовки без предварительной разметки. Это давало большую выгоду, особенно при изготовлении больших партий деталей, но требовало подключения к работе слесарей инструментальщиков, которые всегда были загружены работой. Ожидание изготовления «кондуктора» сводило на «нет» всю выгоду от его применения.

Мне всегда очень нравилось находить решения в трудных задачах, но опыта работы, порой, не хватало. Я стал выписывать журнал «Изобретатель и рационализатор». Это удивительное издание я прочитывал от первой до последней страницы. Именно из него я узнал, что очень большое число удивительных открытий было сделано людьми, которые вовсе не были специалистами в той области, где разработали свое изобретение. Так, анкерное колесо изобрел ювелир, подвеску пульмановского вагона – водопроводчик, азбуку Морзе – учитель, и т.д., и т.д. И помог им сделать изобретение некий психологический фактор: в отличие от специалистов, такие изобретатели не знали, что «этого сделать нельзя».

В одной из статей было написано, что некая голландская фирма объявила международный конкурс на изобретение устройства для мойки и сушки куриных яиц. Вознаграждение за данное изобретение объявили весьма солидное. А победу в конкурсе одержал Киевский школьник девятиклассник, который сумел уйти от привычного штампа мышления: раз мыть – значит водой, раз сушить – значит в тепле. При мойке яиц, вообще нежелательно было ни наносить на скорлупу какую-либо жидкость, ни нагревать ее. И школьник предложил удивительно простое и эффективное устройство. По перфоленте двигались, выложенные на нее яйца, а слева и справа от перфоленты стояли электромагниты, на которые попеременно подавался электрический ток. Железные опилки, быстро перелетая от одного магнита к другому, сбивали всю грязь с яиц, которые выходили с перфоленты чистыми и сухими.

В статье не было написано, получил ли советский школьник премию от голландской фирмы, но тогда мне это казалось совершенно не важным. Я запомнил главное: для того чтобы сделать настоящее изобретение, следует отступить от привычного штампа мышления.

Однажды я обратил внимание на то, что после штамповки овальных отверстий в листовой стали, заготовка становиться выгнутой, пузыреобразной. Мне объяснили, что в местах, где были пробиты отверстия, металл растягивается, это и приводит к таким изгибам. Оказалось, что такую деталь около двух часов потом правит медник. Затем, на выправленную медником заготовку, с помощью аппарата точечной сварки, наваривали металлическую сетку. После сварки деталь снова становилась выгнутой, но уже в другую сторону. Причину такой метаморфозы объясняли сжатием металла в местах сварки. Теперь снова требовалась двухчасовая работа медника для исправления кривизны. Я предложил на «невыправленную» после штамповки заготовку сразу варить сетку, предполагая, что растянутую штамповкой деталь стянет сварка. Это предложение встретили в штыки:

– Так нельзя! Так не положено! Всем известно, что после операции штамповки следует операция правки, после операции сварки обязательно следует операция правки. Это закон, от которого отступать нельзя!

Я упросил мастера испортить одну заготовку, чтобы испытать предлагаемый мой метод. Попробовали. Результат ошеломил даже старых рабочих и технологов, после сварки деталь становилась абсолютно прямой, и четыре часа работы медника оказывались просто ненужными.

Получилось, что благодаря моему рацпредложению время на изготовление всего устройства в сборе значительно сокращалось. А потому и размер вознаграждения за него должен был оказаться много выше обычного.

В день, когда я получил деньги за рацпредложение, и выходил с территории института, меня встретили бригадиры. «Пойдем-ка на пустырь!» предложили они, – «Учить тебя будем!» «Чему?!» – удивился я. «Уму-разуму! Чтобы знал, что делают тем, кто работу у бригад отнимает. Ведь с каждого изделия, по новой технологии, сняли, благодаря тебе – рационализатору хренову, по 24 часа». Такого оборота я предугадать не мог. До драки, конечно, не дошло, но все, полученные за рацпредложение деньги мне пришлось отдать бригадирам. Руководство бригад на них славно «погуляло», благородно пригласив и меня в свою компанию.

Когда я подготовил второе рацпредложение, то решил посоветоваться с заместителем начальника цеха Владимиром Ивановичем Бондаревым, он имел два высших образования и производил впечатление интеллигентного, порядочного человека. «Всё очень просто», – сказал Владимир Иванович, – «Возьми кого-нибудь в соавторы, меня, например, и бригадиров. По десятке каждому гарантирую». «Но ведь предложение-то мое!» – возразил я. «Балда! Ты кого-то возьмешь в соавторы - тебя кто-то возьмет в соавторы». Я запомнил эти слова, и с тех пор стал «играть по правилам».

 

Дисквалификация

Каждый рабочий нашего участка знал, что слово слесарь происходит от немецкого шлоссер – замочник, и каждый стремился показать свое искусство в изготовлении заковыристых механизмов замков. Время от времени на участке даже проводились неофициальные замочные конкурсы. К таким конкурсам специально готовились, создавая не только какой-нибудь хитрый закрывающий механизм, но и изготавливали целый набор отмычек, т.к. победитель определялся по итогам двух соревнований. Во-первых, замок победителя должен был устоять перед всеми попытками его открыть, а во-вторых, изготовитель такого чуда техники должен был сам за одну минуту открыть любой замок. Для конкурса запирали обычно один из ящиков верстака. Разрешалось модифицировать лишь стандартный мебельный замок ящика, и использовать еще одно любое устройство - «секретку», «защелку» и т.п.

Несколько лет я не принимал участия в замочных конкурсах, но всегда внимательно наблюдал за этими интереснейшими соревнованиями. Я обратил внимание на то, что наборы ключей и отмычек почти всегда делали из стандартных болванок, имеющих отверстие в круглом стержне основания. Таким образом, попадая на штырь внутри замка, ключ фиксировался, и рабочие плоскости «лопатки» легко сдвигали нужные пластины механизма. Главным секретом таких замков являлись многочисленные препятствия, которые требовалось обойти «лопатке» ключа.

Но мне было понятно, что при создании лучшего замка следует использовать инертность мышления человека, пытающегося его открыть. Первое конструктивное решение, которое пришло в голову, было такое: убрать штырь из замка, вместо него сделать отверстие, а в ключ наоборот установить штырь. Таким образом, родной ключ со штырем фиксировался бы в замке, а ключ с отверстием имел бы внутри него большую степень свободы, что сильно затрудняло бы его поворот и, как следствие, открытие замка.

Каких только замков не изготавливали наши умельцы! В ключах к ним было порой невероятное количество пазов, пропилов, вырезов. Подобрать ключ к такому замку было невозможно. Иногда в замке устанавливали «ложную» пластину на пружине, которая создавала большие проблемы человеку, пытающемуся открыть замок с помощью отмычки.

Я знал все эти уловки, и прекрасно понимал, что сделать «невскрываемый» замок невозможно. Можно было лишь увеличить время на попытки его открытия. Однако, мне очень хотелось изобрести некий универсальный ключ, способный открывать любой подобный замок. После долгих размышлений, я пришел к выводу, что такой ключ должен быть похожим на две отмычки разного размера. Но, оказалось, что почти невозможно заставить две отмычки, вставленные в замочную скважину, вращаться синхронно. И тогда я придумал сдвижную систему, работающую по принципу глубиномера штангенциркуля «Маузер».

Штангенциркуль «Маузер»

Теперь обе рабочие плоскости двойной отмычки располагались на одной оси. Мне удавалось открыть этим устройством практически любой замок, но иногда на это уходило больше минуты. Удержание строгого направления такого ключа требовало напряжения пальцев, при этом рабочие плоскости часто соскальзывали, заставляя снова и снова повторять попытку открыть механизм замка.

Вот, если бы удалось зафиксировать отмычку на оси точно напротив замочной скважины, тогда без особых усилий можно было бы справиться с этой задачей всего за пять секунд. Но как такое сделать? Не будешь же сверлить чужой ящик, чтобы закрепить на нем какой-нибудь механизм стабилизации.

Решение пришло неожиданно. Когда мыл в туалете руки, обратил внимание, что мыльница закреплена на кафельной плитке на присосках. Лицевые панели ящиков верстака были сделаны из шпонированных ДСП, к которым такая присоска легко бы могла прикрепляться, по крайней мере, на одну минуту. Таким образом, пластина из любого твердого материала с четырьмя присосками и отверстием равным диаметру отмычки, могла служить направляющей для «универсального ключа». Сделать ее не составило труда.

Теперь, перед попыткой открывания замка, следовало установить пластину, совместив отверстие в ней с замочной скважиной, а затем просто надавить на пластину рукой, чтобы сработали присоски. После этого мой ключ мгновенно открывал любой, как угодно модифицированный, мебельный замок. Однако, принимать участие в соревнованиях было еще рано.

Предстояло придумать какую-нибудь секретную защелку. Только вот секретность ее представлялась весьма относительной, т.к. любой подобный механизм можно было легко обнаружить. Для того чтобы понять, в каком месте располагается защелка, иногда достаточно было просто потянуть за ручку ящика. Если тот перекашивало, то можно было определить точно, что в стороне перекоса ящик удерживает секретное устройство. Вот, если бы удалось сделать защелку таким образом, чтобы никогда не происходило никаких перекосов ящика; а запирающий элемент входил бы в «глухое» отверстие, не производя характерного щелчка; и, при этом способ открытия и закрытия не требовал бы почти никакого усилия…Слишком много «если бы». Нужно было использовать самый главный принцип необычности – инертность мышления специалиста, который будет открывать ящик.

Я попробовал рассуждать. Итак: что знает любой слесарь участка об устройстве тумбочки верстака? Все знают, что ящики двигаются по направляющим планкам, закрепленным на внутренних частях стенок тумбочки, а стопором для них служит поперечная планка впереди. Значит, защелка может находиться либо в стенках тумбочки, либо в передней планке, либо в боковых планках. Другое невозможно!

Стоп! Вот оно – заблуждение! Срабатывает инертность мышления – «другое невозможно». Следует просто несколько изменить конструкцию тумбочки, добавив заднюю планку. В ней-то, (точно посередине, чтобы не было перекосов), и следует сделать «глухое» отверстие для защелки. Никому и в голову не придет искать закрывающий механизм там, где его просто быть не может.

Теперь следовало найти точку применения силы для открывания и закрывания замка, который располагался бы в дальней части ящика. А сила эта могла оказаться больше, чем один ньютон. По моим же планам, замок должен был открываться легким, почти незаметным движением руки. Но на любое движение руки обратят внимание… На любое, кроме одного, когда пальцы руки возьмутся за ручку ящика. Вот, где должен располагаться ключ к открытию защелки – в ручке ящика!

На ручку нельзя нажимать, двигать ее вверх, влево, вправо. Эти движения сразу зафиксирует опытный глаз наших «Кулибиных». Замок должен срабатывать просто при касании: дотронулся до ручки – ящик открыт, снова коснулся ее – закрыт.

И вдруг я понял: замок должен быть электрическим! Замкнул два контакта – сработал электрический механизм на открытие замка; замкнул другие два контакта – замок закрылся.

Электронных замков в те годы еще не было, а я еще не был знаком с радиотехникой, потому сумел придумать самую простую схему с использованием электромоторчика из детской игрушки, который и сдвигал защелку вверх и вниз.

Если бы я сейчас делал подобное устройство, то наверняка использовал бы какую-нибудь схему для вращения моторчика то в одну, то в другую сторону, а в то время я просто взял для этого две плоские батарейки и соединил провода, как показано на рисунке. Достаточно было лишь замкнуть один из контактов, и защелка начинала двигаться вверх или вниз. Я ограничил ее движение стопорами, закрепил механизм в дальней части ящика, и накрыл все устройство деревянным пеналом от микрометра.

Осталось провести провода к пластмассовой ручке ящика и внутрь самой ручки. Для этого мне пришлось распилить ручку и, установив в ней провода с контактами, склеить ее снова. Для лучшего нахождения мест контактов я сделал почти незаметные сферические углубления. Как я и предполагал, кольцо на пальце легко фиксировалось в этих углублениях и замыкало контакты, стоило только крепко взяться за ручку ящика. Немного потренировавшись, я мог, не глядя на руку, легко замкнуть нужный контакт.

Из под нижнего ящика я вынул ограничивающую планку, сделал в ней отверстие для защелки, и установил под верхний ящик, внутрь которого положил лист оргалита. Теперь никому и в голову не могло прийти, что под двойным дном находятся провода. Как и было заведено правилами, в первом ящике я разместил самый дорогой – мерительный инструмент.

Вот теперь можно было заявлять о своем желании участвовать в конкурсе замков.

Победителем в этом соревновании на протяжении многих лет был один единственный человек – бригадир Орлов. Это был уникальный слесарь. Как только его ни называли: «Слесарь – Золотые Руки», «Слесарь с большой буквы». Все давно привыкли к тому, что борьба на «замочном» конкурсе обычно шла не за первое, а за второе и третье место. Я надеялся занять призовое место, а, если повезет, то бросить вызов самому Орлову.

И вот, наступил день соревнований.

На первом этапе определились два лидера: Орлову и мне удалось своими хитрыми ключами открыть все усложненные мебельные замки. Теперь предстояло Орлову открыть мой замок, а мне – его.

В этом конкурсе не было принято давать фору молодым. Если счет оказывался равным – чемпионом считался предыдущий победитель.

Орлов подошел к моему верстаку, внимательно осмотрел его, а затем сказал:

– Засекайте время!

Он вставил свой универсальный ключ в замочную скважину верхнего ящика, но сразу почувствовал, что ключ не фиксируется в штыре.

– Это еще, что за новости? – удивился он. Затем быстро вынул ключ, щелкнул зажигалкой и поднес пламя к замочной скважине.

– Понятно! – сказал он спокойно, и бросился к своему верстаку. Зрители побежали за ним. Чемпион взял кусачки, отхватил сантиметра три проволоки, вставил ее в свой ключ и весело произнес:

– А теперь посмотрим?

Теперь его ключ зафиксировался в замке, но поворачиваться не хотел.

– Пластина, – догадался Орлов, – А мы ее отмычкой!

Но отмычка делала оборот за оборотом, а механизм замка не поддавался.

– Надо же? – снова удивился он, – Достойную смену растим.

Теперь в руке Орлова оказались сразу две отмычки. Он связал их ручки изоляционной лентой, практически повторив конструкцию моего ключа, и за один поворот открыл замок.

– Пятьдесят восемь секунд! – восторженно воскликнули зрители.

– А мой ящик, чем открывать будешь? – спросил меня Орлов. Я, молча, протянул ему свой универсальный ключ. Тот совместил его со связанными изолентой отмычками и увидел, что рабочие области полностью совпали.

– Ну, ты и хитрюга! – восхитился он, – Я эту конструкцию несколько лет назад придумал. Ну, пробуй, открой мой ящик!

Орловский ящик открылся с первого же оборота.

– Жулик! – весело воскликнул Орлов. Никакой обиды за то, что я выиграл первую часть конкурса, у него не было. Казалось, он наоборот очень рад тому, что у него появился, наконец, достойный соперник.

Новость о моей победе на первом этапе разлетелась по соседним участкам. Прокопич поздравил меня, воскликнув:

– Ваше сиятельство! Да, Вы – жулик!

А на следующий день проводился второй тур конкурса. Теперь стандартные замки из ящиков были удалены. Требовалось найти секретную защелку, задвижку, стопор и т.д. На эти поиски и открывание ящика давалось пять минут. Каких только хитроумных конструкций я тут не увидел! Особенно понравилась система, открывающаяся с помощью магнита. Однако, все защелки находились в обычных, предсказуемых местах, поиск их занимал секунды, а открывание – две - три минуты. Но мой ящик перед этим натиском устоял.

– Что же ты здесь придумал? – удивился Орлов, – А ну-ка открой ящик!

Это было уже отступление от правил. Но я согласился. Я стал махать руками в воздухе, как это делал фокусник Акопян, и приговаривать:

Хай, махалай, махалай! Откройся!

Затем взялся за ручку ящика. Моторчик сработал беззвучно. Легко потянул ручку на себя… Теперь десятки глаз смотрели внутрь ящика.

– Надо же? Ничего нет! Все чисто, все, как обычно! А, ну, закрой!

Я взялся за ручку, задвинул ящик, поняв по едва заметной вибрации, что моторчик сработал. А затем снова повторил махание руками с «заклинаниями», и объявил:

– Всё! Закрылся!

– Ничего не понимаю! – возмутился Орлов, – Давай еще раз!

Еще несколько раз я открывал и закрывал ящик, весело повторяя «волшебные слова» и взмахи.

– А, если я также попробую? – спросил рекордсмен, и замахал в воздухе руками, приговаривая:

Хай, махалай, махалай! Откройся!

Но ящик остался закрытым.

– Ну, погоди! Разберемся! – пообещал мне теперь уже бывший чемпион, – Тут просто подумать надо.

На следующее утро ко мне подошел хмурый Орлов:

– Хочешь, бутылку поставлю! Только расскажи секрет!

– Спасибо! Не хочу! – отказался я от такого подарка.

– Ну, хочешь, деньгами!...

– Нет! Кто-то же должен догадаться! А пока помучайтесь!

Несколько следующих дней я многократно открывал и закрывал ящик по просьбе любопытных слесарей, неизменно повторяя «волшебные слова». И, каждый раз, наблюдавший за моими действиями, пытался повторить их в точности, хотя, конечно, прекрасно понимал, что секрет замка вовсе не в произнесении заклинания, и не в волшебных пассах рук. За открытие секрета мне предложили столько бутылок водки, что можно было бы «не просыхать» месяца два.

Через неделю ко мне подошел Орлов и еще несколько бригадиров:

– Скажи, что у тебя сейчас лежит в первом ящике на самом виду?

– Ну, рейсмас.

– Так вот. Есть предложение! Ты сейчас выйдешь куда-нибудь на другой участок, а минут через десять вернешься, и у тебя на столе будет лежать твой рейсмас. Если убедишься, что он действительно твой, то расскажешь нам секрет замка.

– Не понимаю! Если вы не знаете секрет замка, то, как же вы откроете ящик?

– Мы тебе расскажем, как открыли ящик, а ты нам – секрет замка. Согласен?

Я согласился и пошел к Прокопичу. Когда я рассказал ему, что сейчас происходит на нашем участке, тот махнул рукой:

– Балда ты, Ваше Сиятельство! Лучше бы сначала со мной посоветовался. Ну, да ладно, сейчас они тебе не только расскажут, но и покажут, как твой ящик открывается. Иди, раскрывай свои секреты.

Рейсмас

Я вернулся на свое рабочее место и увидел на верстаке свой рейсмас. Ящик был закрыт, а рядом стоял широко улыбающийся Орлов. Мне только и оставалось произнести:

– Но, как?!

– А вот так! – весело сказал он, – Мужики! Давайте повторим!

И к верстаку, где располагалось мое рабочее место сразу подошли одиннадцать слесарей…

Здесь следует пояснить, что каждые три верстака на участке имели одну столешницу, на которой стояли три тумбы со сдвигающимися шторками; три разметочные плиты, каждая из которых весила килограмм по десять; а также большие слесарные тиски, которых на каждом верстаке тоже было по три. Таким образом, вес столешницы составлял никак не менее двухсот килограмм. Оторвать ее от нижних тумбочек, в которых располагались выдвижные ящики, было практически невозможно. Видимо, по этой причине, изготовители верстаков и не думали крепить столешницу к тумбам. Я об этом не знал.

Рабочие расположились вокруг верстака, и, по команде Орлова, приподняли столешницу. Содержимое первых ящиков всех трех верстаков стало доступно.

 

– Понял? – победно спросил Орлов.

– Понял! – ответил я, и подробно рассказал, как придумал свой механизм.

Рабочие выслушали меня молча. Потом каждый из них попробовал открыть и закрыть мой ящик, замыкая контакты на ручке, кто сверлом, кто гайкой. А затем все молча разошлись.

На следующий день состоялось «подведение итогов» замочного соревнования. Все участники собрались у рабочего места Орлова. Один из бригадиров, который обычно выступал судьей конкурса замков, сказал:

– Замок Седова не является механическим, это больше физическое, чем механическое устройство, а потому мы решили Седова дисквалифицировать за электричество, как в спорте за допинг, и присудить победу Орлову. Возражения есть?

Возражений не было.

С этого момента у меня появилось еще одно прозвище – «физик». А конкурс замков с тех пор больше не проводился.

 

* * *

И все-таки этот конкурс добавил мне авторитета. Мне стали поручать все более сложные работы. Зарплата моя начала увеличиваться, разряды расти. Через несколько лет я уже и сам был бригадиром, наставником, имел высокий пятый разряд, «висел» на доске почета, в моем подчинении оказались люди, которые имели больший трудовой стаж, были старше меня. Но ведь я не собирался быть рабочим всю жизнь. Когда я устраивался в НИИ, то считал, что при первой возможности восстановлюсь в авиационном институте. Но продолжить обучение в ВУЗе мне пришлось лишь через несколько лет, и об этой задержке в образовании я нисколько не жалею.

Однажды в выходной день, гуляя с Валеркой Гришиным по центру Москвы, я встретил девушку, которую полюбил. Это было сильное взаимное чувство, любовь, симпатия и уважение. Мы были во многом похожи друг на друга, иногда нас даже принимали за брата и сестру. Не могло не произойти рождение новой семьи, потому что Ангел пролетел над нами, взмахнув своим крылом. А браки заключаются на небесах.

Мы были счастливы. Надя работала и училась в архитектурном училище. Мы решили, что сначала учебу закончит она, а потом уж и я займусь своим образованием. Помню, как помогал ей делать архитектурный проект поликлиники на 350 посещений в день. Я сделал ошибку в проекте, и одно из небольших помещений осталось без окна и воздуховода. Пришлось обосновывать его необходимость, как особо охраняемого складского помещения. Комиссия против такого аргумента не возражала.

В 1978 году у нас родилась дочь Ольга, а в 1980-ом – сын Алексей. Дети родились здоровыми: вес и рост дочери полностью соответствовал стандартам здорового ребенка, а у сына даже превышал их. Как счастливы мы были!

Конечно, как и почти каждая молодая семья советская, мы постоянно испытывали недостаток денег, но жили вполне нормально. Дети были всегда сыты, одеты, имели игрушки, снегокат, велосипеды. А нам удавалось порой покупать бытовую технику, предметы мебели, одежду, ездить в отпуск вместе с детьми. Но о машине и даче мы могли только мечтать. Так в то время жило большинство советских людей.

Между тем, пришло время, когда жена стала дипломированным специалистом, начала работать старшим инженером в Кунцевском районном отделе здравоохранения. У меня появилась возможность для учебы на вечернем отделении института, но время для восстановления в ВУЗе было упущено. Мне пришлось снова сдавать вступительные экзамены на общих основаниях. Я снова поступил в МАИ, но в этот раз уже на радиотехнический факультет.

Главная страница

 

 

Литературная страница