(Автобиографическая повесть)

 

Учеба в МАИ

 

Наступило лето 1973 года. Пришло время поступать в ВУЗ. Я некоторое время сомневался, какому из них отдать предпочтение. Вариантов было два: МГУ (здесь нужно было выбирать факультет: либо «мехмат», либо «прикладная математика»), или МАИ (тут все было ясно - факультет «самолето- вертолетостроение»). И все-таки, я выбрал авиацию.

При поступлении учитывался средний балл школьного аттестата, а у меня он оказался весьма небольшим - всего «три с половиной». Чтобы пройти по конкурсу, который в те годы всегда был довольно высоким, мне нужно было очень хорошо сдать четыре вступительных экзамена: алгебру, геометрию, физику и русский язык с литературой, то есть написать сочинение. Самым страшным для меня было конечно сочинение. Готовясь к экзаменам, я прочитал огромное количество «правильных» сочинений, но все равно понимал, что моей максимальной оценкой за такой литературный труд может быть только «тройка». Мне же было необходимо за четыре экзамена набрать не меньше 18 баллов, и мне это удалось –  сочинение я написал на «тройку».

Два года учился на факультете "Самолето-вертолетостроение". За это время освоил предмет "Теория пилотажа", и, хоть сдавал его на земле, но в кабине настоящего МИГа-23, и сдал на «отлично». Занимался в парашютном клубе, мечтал об аэроклубе, очень хотел подняться в воздух за штурвалом ЯК-18. Медицинская комиссия признала меня годным к занятиям в аэроклубе, появилась возможность начать заниматься там сразу после первой сессии, но школьный товарищ – Лёнька Котицин, тоже поступивший в МАИ, и мечтавший о небе, не достиг к тому времени восемнадцатилетнего возраста, и потому не мог быть принят в аэроклуб. Он-то и упросил меня позаниматься пока вместе в парашютном клубе, куда принимали с 17-ти лет.

Учиться на первых курсах института всегда трудно. Были предметы, которые давались мне особо тяжело, например «черчение» и «история КПСС». Конечно, наш школьный учитель по черчению Иван Никифорович не смог дать нам даже элементарных знаний, не смог научить даже начальным навыкам, а сейчас приходилось каждую неделю сдавать новый чертеж на большом листе ватмана со сложными графическими построениями, разрезами, сечениями, проекциями. Я старался, чертил дома ночами, но все равно чувствовал, что не успеваю выполнить все работы к началу сессии.

Историю я не любил со школы. Возможно, что такая нелюбовь появилась лишь в старших классах, когда уроки по этому предмету вела фанатичная коммунистка Нина Александровна, для которой членство в КПСС было главным смыслом жизни. Конечно, я понимал, что нелюбовь к преподавателю нельзя переносить на преподаваемую им дисциплину, но мне почему-то было скучно изучать материалы съездов, или разбираться в работах В.И.Ленина. Я никак не мог понять, почему эти знания так необходимы авиационному инженеру.

А самым желанным предметом был «математический анализ». Особенно нравилось мне брать какие-нибудь заковыристые интегралы. Огромную книгу по основам математического анализа, автором которой были сразу несколько человек, студенты прозвали «кирпичом». Одна из авторов «кирпича» читала у нас лекции, а семинары вел мужчина лет сорока по фамилии Тарлаковский. С ним у меня возник долгий спор-соревнование: он утверждал, что есть интегралы, берущиеся только определенным способом. Я доказывал обратное. Доказывал на практике: раскладывал выражение на более простые многочлены, а затем интегрировал, заставляя признать Тарлаковского поражение в споре. А когда преподаватель узнал, что я решил все полторы тысячи заданий из выданного нам в библиотеке на 4 семестра задачника Демидович, то процедил сквозь зубы: «Ну, ладно…»

На следующем семинаре была дана контрольная работа на взятие интегралов методом неопределенных коэффициентов. До этого мне удавалось взять любой интеграл, избегая этого сложного параметрического способа. Тарлаковский написал на доске задание контрольной и добавил: «А для Седова у меня есть пять особых заданий. Пусть попробует взять эти интегралы своим способом». Передо мной оказался лист бумаги. Я с радостью бросился в бой, но все мои попытки справиться с заданием разбивались о неприступную стену. Время контрольной закончилось, а я впервые не смог выполнить ни одного задания. Это было полное поражение в интеллектуальной битве с Тарлаковским. На следующий семинар я принес решение всех пяти заданий методом неопределенных коэффициентов. Преподаватель же зачитывал оценки за контрольную, неудивительно, что моя работа была оценена на «двойку». «Что скажете?» - спросил меня Тарлаковский. «Подписываю капитуляцию» - ответил я, и протянул ему листок с решениями заданий методом неопределенных коэффициентов. Тарлаковский взглянул на листок, исправил мою «двойку» на «пятерку», и, улыбаясь, произнес: «Капитуляция принимается». После этого случая я больше никогда не спорил с преподавателями.

 

В 1974 году состоялась одна экскурсионная поездка, которая, думаю, изменила мою судьбу. Это была поездка в музей авиации в городе Монино. Нашу группу, около двадцати студентов, сопровождали человек пять «сотрудников музея», а саму экскурсию вел заслуженный летчик-испытатель, герой Советского Союза. Экскурсия была не совсем обычной. Нам разрешалось побывать в тех «закрытых» уголках музея, куда обычным посетителям вход был запрещен. Особый интерес представляли самолеты, располагавшиеся в ангарах. Перед тем, как войти в очередной ангар, нам предлагали сдать фотоаппараты, а затем, после осмотра самолетов с комментариями экскурсовода, просили обратить внимание на какие-то агрегаты, представляющие особую секретность. О них рассказывали тоже «сотрудники музея».

Видимо, заметив мои восторженные глаза, наш экскурсовод выделил меня из большой группы студентов, он несколько раз подходил ко мне в тот момент, когда, под водительством «сотрудников», группа направлялась в очередной ангар, и шептал на ухо: «Задержись на минуту!» А когда мы оставались одни, спрашивал: «Хочешь посидеть в кабине?» После чего, я поднимался по трапу и оказывался в кабине современного чуда техники, а экскурсовод стоял рядом на ступенях и объяснял назначение некоторых приборов. Не знаю, почему именно я так ему понравился.

Когда мы вдвоем, преодолев довольно высокую лестницу, оказались в кабине бомбардировщика, экскурсовод вдруг спросил: «Теперь ты расскажи о приборах и о том, что видишь здесь необычного». К собственному удивлению, я нашел на панели все приборы, какие успел узнать, а необычным мне показался штурвал, имевший кнопки под каждый палец, да еще с двумя степенями свободы. «Это для дозаправки в воздухе?» - спросил я. Экскурсовод хмыкнул и больше не сказал ни слова. Мы выбрались из кабины, догнали основную группу и потеряли друг друга из виду. Больше этого человека я никогда не встречал.

А через несколько дней, меня и еще нескольких студентов из разных групп, большинство из которых оказались членами парашютного клуба, пригласили в административный корпус для серьезного разговора. Нам сказали, что на базе нашего факультета создается новая экспериментальная группа, которая будет учиться по необычной программе. Прозвучало и то, что заработная плата инженера, получившего эту новую специальность, будет гораздо выше, а согласившимся перейти в экспериментальную группу, будет повышена на 15 рублей стипендия. Я согласился.

Обучение действительно изменилось. Появились новые предметы. Оказалось, что в эту немногочисленную группу собрали лишь тех, кто в школе изучал немецкий или французский язык. Теперь мы стали «с нуля», несколько часов в неделю, усиленно заниматься английским. Почему-то нам стали сразу говорить и об особенностях акцента шотландского, американского и т.д. Каждые два-три дня нам демонстрировали документальные фильмы об авиации мира. Тогда я впервые познакомился с  кинодокументами западной авиационной хроники. Это было очень интересно. По два часа в неделю мы занимались рисованием, но необычным рисованием. Занятия эти проводились в ангарах. Сначала нам показывали самолеты, а затем предлагали по памяти изобразить их. При чем, нужно было постараться заметить в каждом из них что-то необычное, и особо тщательно зарисовать именно этот необычный агрегат, указав его размеры. После этого мы сдавали работы, а потом снова рисовали самолеты, и опять сдавали свои рисунки. Мне казалось, что рисую я плохо, но преподаватель почему-то был доволен моими каракулями. Появился у нас и предмет «пилотаж». Отрабатывали мы его на тренажерах. В то время электронных тренажеров еще не существовало. Мы получали от преподавателя задание на рулежку, взлет, выполнение разворотов и фигур пилотажа. Сначала, изучив задание, нужно было рассказать преподавателю обо всех предстоящих действиях подробно, что и как предстоит сделать, при этом, следовало показывать на маленькой модели самолета, все его маневры. Зато потом мы, каждый по очереди, располагались в кресле пилота, и, по команде, преподавателя раздававшейся теперь из шлемофона, начинали выполнять задание. Не смотря на то, что занятия проходили в ангаре, из кабины тренажера многие из нас вылезали насквозь мокрыми от пота.

Когда я рассказал отцу об изменениях в учебном процессе, он погрустнел, а затем предложил: «Перешел бы ты лучше к своему Леньке Котицину на радиофакультет, а то ведь, проведешь, пожалуй, часть жизни в тюрьме какой-нибудь кап. страны». Было совершенно понятно, что имел в виду отец. Я тогда серьезно задумался над его словами. Попробовал по-другому взглянуть на то, что происходило в институте. Но у меня и мысли не возникло о том, чтобы оставить обучение в этой «экспериментальной» группе или поменять факультет. Однако, вскоре мне пришлось и вовсе прекратить обучение в институте.

Я слишком много взял на себя: и учеба, и парашютный клуб, и, как-то сами собой вдруг начавшиеся частые молодежные вечеринки с употреблением спиртного, танцами, девушками. Я начал курить, на свою повышенную стипендию купил модный пиджак и джинсы. Домой стал приходить поздно, времени для черчения оставалось все меньше. В результате, из-за несданных работ, меня просто не допустили до сессии. Запоздалые попытки наверстать упущенное не имели желанного эффекта. Итог был печален: меня просто отчислили со второго курса за академическую неуспеваемость.

 

Главная страница

 

 

Литературная страница