(Автобиографическая повесть)

 

Учителя

Каждая школа в районе имела свой неофициальный рейтинг. Одной из лучших считалась именно та, где преподавала мама. До 70% ее выпускников поступали в высшие учебные заведения. В моей школе процент этот был не просто многократно меньше, но даже ниже среднего по району. Мама настояла, чтобы последние два года я учился в ее школе, иначе мне после десятого класса, как и другим моим одноклассникам, открывалась дорога только в техникумы и ПТУ.

С большой неохотой забирал я документы из своей школы. Сожалел о моем уходе и директор, для которого главной дисциплиной аттестата учащегося всегда было поведение, а по поведению мне почему-то ставили высшую оценку – «примерное».

Многих маминых коллег – ее друзей, я давно знал, был с ними в добрых отношениях, иногда даже бывал вместе с мамой у них дома. Всё это теперь накладывало особый отпечаток на учебу у них. Теперь я не мог посредственно относиться к таким предметам, как история, зоология, география, химия, требовалось обязательно хорошо зарекомендовать себя на уроках русского языка и литературы, чтобы не возникло старых проблем. Мама же предупредила меня, что будет умышленно занижать мне оценки на своих уроках, чтобы ребята не сочли меня "любимчиком". Я был с ней согласен. Но в первый же день учебы на новом месте у меня возникло подозрение, что другие учителя завышают мне оценки. На второй и третий день мои предположения превратились в уверенность. И, хотя новые одноклассники приняли меня очень хорошо, (мне даже нашлось место в сборной команде девятых классов по футболу), я понял, что такие добрые отношения с ребятами будут у меня недолго. И я настоял на возвращении в свою "плохую" школу.

Директор маминой школы, Стапан Акимович Акимов, заслуженный учитель России, очень интеллигентный старичок, не хотел меня отпускать, долго уговаривал, приводил какие-то аргументы. У меня даже появились сомнения: "Верно ли я поступаю?". Но я все-таки ушел.

Директор моей школы, Денис Сергеевич Морозов, полковник в отставке, бывший военный летчик, с радостью принял меня обратно, даже сам проводил в класс прямо в середине урока. Это был урок физкультуры: в спортивном зале два класса, выстроившись цепью, бегали по кругу. Не прекращая бега, один из ребят, Ленька Котицын, крикнул: "Сержри! Ты к нам насовсем, или так, зашел просто?" "Насовсем!" – ответил я, и два класса крикнули "Ура!". Сомнений в том, что решение мной было принято верное, у меня больше не было.

Ребята любили меня, а вот об учителях этого сказать не могу. Быть может, тут имел

место и тот факт, что в школьном театре я иногда играл роли наших преподавателей. Учителя приходили на представления театра, от души смеялись, вытирая слезы, аплодировали, но только до тех пор, пока не видели на сцене "себя". А учителя в нашей школе были особенные. Педагогическое образование имели лишь немногие из них. Видимо, в связи с тем, что директор школы был отставным военным, порядки в школе тоже были установлены «военные». Большинство наших преподавателей были мужчины пенсионного возраста – военные в отставке. Только физику и математику преподавали молодые женщины, недавно закончившие педагогический ВУЗ. Они отнеслись к своей работе очень серьезно, создали математический кружок и факультатив по физике для отличников: и там, и там было очень интересно.

Занятия в школе начинались в восемь тридцать. Каждое утро, с восьми до восьми часов двадцати девяти минут директор лично стоял у входа в школу и проверял у входящих в школу учеников чистоту рук, ушей, наличие всех пуговиц на школьной форме, и, самое главное, безукоризненную чистоту обуви. Ровно в восемь двадцать девять двери школы директор сам закрывал на замок, и открывал вновь только после пятого урока. Никто из опоздавших учеников и учителей не мог до окончания пятого урока попасть в школу, никто до этого времени не мог и выйти из нее.

На двух больших переменах мы очень любили играть на школьном дворе в минифутбол, но для этого нам приходилось выпрыгивать из окон первого этажа, предварительно договорившись с «группой прикрытия», которая должна была за минуту до звонка на урок открыть в каком-нибудь классе первого этажа окно. «Группу прикрытия» вычисляли вредные нянечки-уборщицы, и, по указанию директора, пытались в конце перемены всячески препятствовать возвращению в школу футболистов. Однажды зимой, когда после очередного матча на большой перемене, я пытался забраться с улицы на подоконник, уборщица просто выбросила меня раздетого на мороз, закрыв передо мной окно. Чтобы не замерзнуть, мне пришлось до пятого урока просидеть в подъезде ближайшего дома, благо тогда никаких шифровых или электронных замков на подъезды не устанавливали.

Почти каждый наш преподаватель, не смотря на преклонный возраст, не имел ни большого опыта работы в школе, ни призвания к педагогике, но все-таки был неравнодушен к предмету, который преподавал, старался сделать свои уроки интересными для нас. А еще, каждый имел какую-нибудь индивидуальную особенность характера или увлеченность. Конечно, мы знали об этом, порой даже использовали это знание в своих корыстных целях.

Так, историк, Иван Григорьевич, высокий, грузный мужчина, всегда начинал урок по всем правилам, обращаясь к нам на «Вы»: «Здравствуйте! Садитесь! Дежурный, доска вытерта недостаточно хорошо, делаю Вам замечание. Доложите об отсутствующих! Сейчас приступим к проверке домашнего задания, а затем разберем новую тему…» Говорил Иван Григорьевич громко, слова произносил очень четко, взгляд имел прямой, можно сказать, «сверлящий» собеседника. Но была у этого человека одна увлеченность, которой он отдавал своё свободное время: он, как заядлый коллекционер, собирал всё, что касалось жизни Бонапарта Наполеона, и мог говорить на эту тему бесконечно.

«Итак, если все ясно по прошлой теме, начнём опрос…» - произносил Иван Григорьевич, и тут же, такое случалось довольно часто, кто-то из учеников, (иногда этим сорванцом бывал и я), задавал вопрос: «На прошлом занятии Вы говорили, о предположении, что Наполеон совершил побег из своего заточения на острове святой Елены…» Эти слова производили на историка эффект электрошока. Он вздрагивал, расстегивал пиджак, и начинал говорить самозабвенно, глядя в никуда: «Верно! Возможно, что он даже был застрелен солдатом охраны, однако…» Теперь время для учителя не существовало, он говорил все 45 минут урока только про Наполеона, а когда звенел звонок, то, встрепенувшись, быстро произносил знакомую фразу: «Следующий параграф – дома, самостоятельно».

Когда я принимал решение вернуться в свою школу, я прекрасно понимал, что многие предметы придется изучать самостоятельно.

 

Преподаватель черчения, Иван Никифорович, имел рост около двух метров, и, при этом был очень толстым. Казалось, что живот его выступает вперед на метр. Звали мы его за глаза – Никифор. Классный поэт, Валька Минин, написал стихи о нем, начинались они словами: «Вот Никифор в класс вошел – пол прогнулся, вниз ушел». Говорят, что судьба посмеялась над Иваном Никифоровичем, когда-то он был прекрасным художником, но почти полностью потерял зрение. Он носил двое очков, одевая их одни поверх других, ходил по школьному коридору очень медленно, выставив вперед длинную указку, словно прокладывал ей себе дорогу в кишащем потоке школьников. Когда в дверь просовывалась эта указка, мы кричали: «Идет!», а когда появлялся живот, кричали: «Пришел». Все попытки заставить Никифора начать урок вместе со звонком, оканчивались неудачей. Войдя в класс, этот исполин ощупывал стол, стул, а затем произносил: «Встать! Я пришёл!» «Иван Никифорович!» - кричали мы, - «еще звонка не было!» На что тот гневно заявлял: «А мне плювать на звонок! Я дороже звонка!» Двойки он никогда не ставил, даже последний лоботряс получал у него тройку «условно».

Все знали, что Иван Никифорович был беспробудным пьяницей, и, порой, даже на уроке говорил заплетающимся языком, но, то ли у директора с ним были дружеские отношения, то ли не удавалось найти другого преподавателя черчения, но этого учителя никаким другим не заменяли. Интересно, что все в классе, даже самые хулиганистые ребята, почему-то любили Ивана Никифоровича, понимали, что этот полуслепой человек «не от мира сего», что жить ему осталось немного, а потому старались не шуметь на его уроках, и просто тихо занимались своими делами.

 

 

 

Не сложились отношения с преподавателем русского языка и литературы Ниной Владимировной. Причиной тому были школьные сочинения. За такие самостоятельные работы ставили двойную оценку: одну – за русский язык; другую – за литературу. Моей оценкой зачастую была 5/2. Писал я грамотно, а вот, что касается литературы… У меня не только всегда было свое, особое мнение о том или ином литературном персонаже, я мог аргументировать его, доказывать свою правоту и даже склонить на свою сторону бóльшую часть класса. Поэтому для устного ответа на уроках литературы меня почти не вызывали, а двойная оценка «5/2» превратилась в вечную «тройку».

 

Кабинет географии в нашей школе был уникальным. Стены его украшали многочисленные дипломы и грамоты, а на преподавательском месте располагался многоклавишный пульт управления несколькими киноаппаратами и электрифицированными географическими картами. Двойные шторы, перед демонстрацией учебного фильма, закрывались автоматически, свет гас медленно, как в кинотеатре.

А сам преподаватель, восьмидесятилетний старичок, Николай Архипович Самойленко, был, видимо, человеком с очень интересной судьбой, но, с годами он превратился в обыкновенного трепача. В его рассказах о своем героическом прошлом, отличить быль от выдумки не представлялось возможным. Некоторые учащиеся за глаза называли его бароном Мюнхгаузеном. На уроках он говорил без перерыва, но говорил ни о чем: «Тема урока "Северная Америка". В Северной Америке есть водопад. А в Африке тоже есть водопад, смотрели в "Новостях", как одна баба с него в бочке прыгнула? Нос себе расквасила, но живая осталась».

«Я вам принес грамоту показать, которую мне вручил сам Иосиф Виссарионович за то, что я вальс написал, который ему понравился». Грамоту передавали с парты на парту, в ней были даже ноты и подпись Сталина. «Пошел я на фронте в разведку. Граната мне под ноги упала. Взрыв! Всех, кто рядом был, убило, а на мне ни царапины». «Был я в загранпоездке в Болгарии. Иду по улице, а постовой кричит: "Позор! Позор!!!" Я уж думал, что у меня штаны расстегнуты. А оказалось, что "Позор!" по-болгарски "Внимание!" Иду дальше, смотрю – магазин, а на нем надпись "Смерть мужчинам". Даже заходить страшно. Ну, все-таки зашел, а там все для женщин. Тут-то я и понял: муж с женой придут в магазин, жена говорит: "Купи то, купи это…" А карман-то не бездонный, вот почему "Смерть мужчинам"». Такие, никак не связанные между собой одной темой, фразы сыпались из географа все 45 минут урока. Он должен был преподавать нам и астрономию, но этот урок за все время обучения был у нас раза четыре, а разговоры на нем сводились лишь к научной фантастике.

Оценки Николай Архипович ставил хитро: он листал классный журнал, изучая рейтинг учащихся, и выставлял их согласно нему. Видимо смотрел географ исключительно на оценки по гуманитарным дисциплинам, а потому ни больше, ни меньше «тройки» я у него не получал.

Некоторые параграфы из учебника по географии казались мне интересными, а, если меня что-то интересовало, я всегда искал дополнительную информацию. Такой, заинтересовавшей меня темой, оказалась «Полезные ископаемые Урала». Несколько дней я готовился к этому уроку, читая в школьной библиотеке литературу по экономической географии Урала, а на уроке сам попросился отвечать. Я рассказал наизусть параграф учебника, а затем стал увлеченно пересказывать то, что мне удалось узнать в библиотеке. Николай Архипович слушал меня, не перебивая, и все время листая классный журнал, а когда я закончил, спросил: «Это у тебя родители геологи?». «Нет!» - ответил я, - «Это у Валеры Калиты». (Валерка по всем предметам имел четверки и пятерки). «Все правильно!» - сказал географ, и поставил мне обидную «тройку».

Мне очень хотелось получить по географии «пятерку», и такая возможность вскоре представилась. «Пятерка» была заранее обещана Николаем Архиповичем тому, кто согласиться участвовать в районной олимпиаде по географии. Результат его не интересовал, требовалось лишь участие. Я согласился.

Вряд ли я смог бы объяснить, зачем мне вдруг захотелось обязательно получить пятерку по географии. Но в назначенный день я приехал в школу №82, где проводилась олимпиада. Каждому участнику был дан конверт, в котором указывалась лишь одна географическая координата - долгота, а задание было удивительно простым: нужно было, не пользуясь географической картой, перечислить океаны, моря, страны, через которые она проходит, рассказать как можно больше о рельефе местности, климате, полезных ископаемых. Это же была одна из придуманных мною в городе Коврове игр! Задавая сам себе подобные задания, я тогда по несколько часов проводил у глобуса и полок с большой советской энциклопедией. А сейчас в моем конверте оказался листок с надписью «138 градусов восточной долготы». Я представил, что кручу ковровский глобус, который резко останавливается от тычка моего пальца в его верхнюю часть, то есть в северное полушарие, где-то у 140-го меридиана. Я закрыл глаза и увидел глобус, мередиан проходил через Сахалин, Японию, Океанию, Австралию. Мысленно совершая путешествие по этой линии от Северного до Южного полюса, я красочно описал все, что помнил.

Николай Архипович свое слово сдержал: на следующий день в классном журнале и в моем дневнике появилась желанная «пятерка». Результаты олимпиады и оценка моего задания меня мало интересовали. Но через неделю выяснилось, что моя работа заняла призовое место. Теперь от нашей школы нужно было послать кого-то на городскую олимпиаду. Перед географом стоял непростой выбор. Он долго листал классный журнал, рассматривая мои оценки по гуманитарным дисциплинам, и, в конце концов, сказал: «Седов, ты на городскую олимпиаду не поедешь! Давайте пошлем Калиту!» Я нисколько не возражал, ведь городская олимпиада должна была проходить в воскресенье, а мне было жалко своего свободного времени.

Это была моя единственная «пятерка» по географии за полугодие, а за год географ все равно поставил мне «тройку».

Преподаватель труда, (столярного, слесарного и токарного дела), Анатолий Павлович, был героем Гражданской войны. Говорили, что воевал он в кавалерии вместе с Буденным. Это был очень добрый, старательный человек. Он невероятно стеснялся одного своего недостатка: если Анатолий Павлович начинал волноваться, то не мог говорить без матерных слов. Ребята иногда нарочно старались вывести его из себя, так как знали, если Анатолий Павлович произнесет хоть одно ругательное слово, то сразу поставит всему классу в журнал «четверки» и, закончив урок, отпустит всех домой, ведь урок труда у нас всегда был последним.

Вскоре, правда, для старшеклассников в школе был введен новый предмет – автодело, появились и два автомобиля, и новые преподаватели – мужчины. Уроки проводились по теории устройства автомобиля, по правилам дорожного движения, и по вождению автомобиля. Для проведения практических занятий, учащихся по очереди снимали с уроков. Я всегда старался сделать так, чтобы вождение автомобиля не совпало у меня с уроками физики и математики.

Но образование мое получалось односторонним. Я любил точные науки, а гуманитарные считал для себя лишними.

 

Военное дело преподавал подполковник в отставке Клочков Владимир Николаевич. Мы прозвали его, по инициалам и первой букве фамилии, - КВН. Это был добродушный человек с очень большими щеками, которые сильно раздувались, когда он широко улыбался, в это время из-за его щек не было видно ушей, а потому некоторые из учеников называли его за глаза бобром. Вскоре стало ясно, что военрук плохо слышит. Ходили слухи о том, что во время каких-то учений он был контужен. Владимир Николаевич всегда говорил, запинаясь, и постоянно повторял слова: «это» и «как ево».

Урок военного дела начинался с военного приветствия, мы очень громко, но немного в разнобой произносили фразу: «Здравия желаем, товарищ ПОДКОЛПОВНИК!»

Преподаватель подвоха не замечал, предлагал сесть и говорил: «Это… Как ево? Седов! Пойдем со мной оружие получать!» Оружие хранилось в специальной комнате с железной дверью, которая была оборудована сигнализацией. Когда дверь открывали, на пульте в отделении милиции срабатывали датчики. Нужно было тут же позвонить дежурному милиционеру и сказать, что вскрыл дверь преподаватель Клочков. Владимир Николаевич открывал дверь и, схватив трубку, находившегося сразу за дверью, телефона, кричал: «Это я! Как ево? Клочков. Я вскрыл». Мы брали учебное оружие и возвращались в класс. «Объясняю», - говорил военрук, - «К пулемету силу нельзя применять. Разбирать надо  так!… Как ево? Так!... Как ево? Ну, ладно! У кого силы не хватает – можно ногой!»

Но вскоре мы зауважали Владимира Николаевича, перестали посмеиваться над ним и не называли больше подколповником, потому что он стал посещать математический кружок. Сначала мы думали, что ему просто нравиться молоденькая учительница математики, но потом узнали, что этот человек поставил перед собой цель освоить переход из декартовых координат в сферические. Во время ракетных пусков он многократно видел, как молоденькие офицеры с помощью одной лишь логарифмической линейки быстро делают нужные расчеты. Для него это всегда было загадкой. Военрук посещал все занятия кружка и терпеливо накапливал нужные знания. Это был человек, привыкший всегда добиваться своей цели.

В десятом классе у нас впервые появился предмет – Обществоведение. Когда я впервые открыл учебник по обществоведению, то вдруг понял, что категорически не согласен с некоторыми положениями марксистко-ленинской философии. Я опрометчиво заявил преподавателю, Нине Александровне, которая была еще завучем старших классов и секретарем партийной организации школы, что не могу согласиться с данным там определением сознания: "Сознание – это свойство высокоорганизованной материи, человеческого мозга, отображать внешний мир в духовных образах". Я был категорически против слов "человеческого мозга". Нельзя сказать, что в то время я верил в Бога, в существование ангелов, бесов, но в том, что сознание может быть и в иных формах, я верил. Мои идеалы, умноженные на юношеский максимализм и амбиции, сделали меня в глазах директора и завуча кандидатом в диссиденты. И с завучем у меня началась настоящая война. Первые стычки стали происходить еще в девятом классе, когда наш любимый историк-наполеоновед куда-то исчез, и уроки истории стала вести Нина Александровна.

Женщина эта имела явные психические отклонения от нормы, она легко приходила в ярость, если, кто-либо подвергал сомнению ее слова. Она так и называла себя «ярый марксист-ленинец». Борьба за коммунистические идеалы была для нее смыслом жизни, она видела вокруг врагов и «áгентов» капитализма, а потому стремилась и нас воспитать борцами за светлое коммунистическое будущее, которое должно было непременно наступить в 1980 году. Образования ей явно не хватало.

– Двадцать второго июня сорок первого года Сталин выступил по радио и объявил, что началась война, и сразу Москву стали бомбить, – диктовала Нина Александровна, требуя, чтобы мы записывали ее слова в тетрадях.

Кто-то из ребят возражал ей:

– Нина Александровна! Вы ошибаетесь. О начале войны объявил Молотов в 12 часов дня 22 июня. А первую бомбежку Москвы немцы произвели только через месяц.

– Вон из класса! – кричала преподаватель, – Кому знать это, как не мне. Я в детдоме воспитывалась. Мы только картофельные очистки ели…

– Дети картофельные очистки ели?

– Да!

– А картошку преподавателям отдавали?

– Вон из класса! – снова кричала Нина Александровна, – Я поставлю вопрос об отчислении тебя из школы!

Однажды она все-таки добилась исключения из школы паренька, который довольно хорошо учился. На его беду, когда он нес бюст Ленина в актовый зал школы, кто-то резко открыл перед ним дверь. Удар был сильным, гипсовый нос вождя разлетелся вдребезги. Нина Александровна тогда кричала: «Это политическое дело! Это он нарочно!» Не знаю, как сложилась судьба этого мальчишки из нашего двора. Вся его семья вскоре куда-то переехала.

 

Главная страница

 

 

Литературная страница