(Автобиографическая повесть)

 

Библиотека

 

В начале мая 1968 года я сломал руку, совершив неудачный прыжок с турника, расположенного в нашем Московском дворе. Перелом был сложный, с большим смещением, к тому же кости не совсем правильно стали срастаться. Первые недели после получения травмы пришлось провести в больнице, а когда выписали, рекомендовали в школу пока не ходить. Волнения родителям добавила тяжелая болезнь моей бабушки Виноградовой Ольги Артемьевны. Вскоре она умерла.

За год до этого печального события дед ушел на пенсию. Ему было очень тяжело привыкать жить в деревенском доме одному. Не смотря на то, что хозяйство было не такое уж большое, справляться с делами одному было не легко. Из живности в хозяйстве имелись лишь куры. Была еще небольшая, (семь ульев), пасека. Но огород в 27 соток земли требовал летом постоянного ухода.

Для моей заживающей руки, сделали гипсовый каркас, который бы я сам мог снимать на ночь, и отправили на три летних месяца в Воскресенское. Это было первое лето, когда мы с дедом каждый день, каждый час были вместе. Мы ходили за грибами, рыбачили. С этого года я стал помогать деду осматривать пчел и выкачивать мед. Когда потребовалось разрабатывать гибкость суставов на зажившей руке, дед стал учить меня плести корзины, а позже чистить печные трубы, класть печи, крыть крыши. Начиная с этого года, такие «подряды» дед стал брать постоянно, как только я приезжал на каникулы.

В последние месяцы перед пенсией, зарплата деда была всего семьдесят рублей, а пенсия, как и положено, гораздо меньше. Пенсионных денег едва хватало на еду, а в районе, где к людям часто обращались «Уважаемые северяне!», первой необходимостью были еще и дрова. Стоили они дорого, и нужно их было много. Только за зиму в русской печи и подтопке сгорало три машины дров. Поэтому дедовы «подряды» его здорово выручали. А мне было очень радостно ходить в подмастерьях, ведь дед никогда не работал молча, он всегда что-то рассказывал, а я слушал и запоминал. Эти деревенские занятия подробно описаны мной в сборнике «Дедовы рассказы».

В свободное от «подрядов» и домашних дел время мы ходили на рыбалку и в лес за грибами. Рыбачили мы теперь только с лодки. Ездили вверх и вниз по Ветлуге, заплывали в старицы озер, блеснили, ставили жерлицы, ловили на подпуск, на удочки, на донки, на закидушки, а в этом году впервые приобрели и спиннинг.

Дед учил меня правилам рыбалки, повадкам рыб. Рассказывал о правилах поведения в лесу, о способах ориентирования. Показывал грибные места. Во время частых походов в лес, вспоминал, где и как охотился раньше, рассказывал о повадках зверей, учил, что делать, если вдруг встретишься с кабаном или медведем.

Помню его предупреждения: «Если выбежит к тебе медвежонок, или, еще хуже, два, да попробуют с тобой играть, за ноги хватать – не обращай внимания, уходи скорей в сторону реки или, в сторону противоположную той, откуда медвежата выскочили, и ни в коем случае их не гладь, не нагибайся к ним. Знай: мать их где-то рядом, за тобой наблюдает. Коснешься рукой головы медвежонка – тут тебе и конец. Иди, как шел, спокойно, медвежата быстро отстанут и в лес убегут».

«Если идет несколько человек по лесной тропе, пусть не рассеиваются, идут рядом, а последний должен длинную палку на плече нести. Рысь всегда на шею последнему прыгает, а палки почему-то боится».

«Если кабану вздумается на тебя напасть – не бойся, он медленно не подходит, всегда с ходу атакует. Встань у большого дерева, а как тот начнет подбегать – спрячься за ствол. Кабан мимо пробежит, и на вторую атаку вряд ли пойдет».

«Коли гадюка укусила, и всё, что надо с раной уж сделал, а теперь спешишь в сельскую больницу, посмотри – солнечный ли день. Если солнце яркое – сними рубаху, пусть тело загорает. Ультрафиолет гадючий яд убивает. А вот яд кобры, говорят, ультрафиолет усиливает, но такие змеи у нас не водятся».

А как здорово дед умел предсказывать погоду! Делал это он, чаще всего, наблюдая за пчелами, но были у него и другие приметы, которые безошибочно позволяли ему определять погоду не только на ближайшие часы и дни. Я помню, как он, по невероятным уловам налимов некоторыми ветлужскими рыбаками, предсказал летом резкое похолодание за три недели! Он отметил в календаре дату предполагаемого похолодания синим цветом, и, поглядывая иногда на календарь, говорил: «До холодов еще девять дней», или «Зима в лето через пять дней заглянет». И действительно, резкое похолодание началось вечером, накануне указанной дедом даты, а днем в этот июльский день несколько раз шел снег. «Запомни, – учил дед, – как только в Ветлуге в один и тот же день сразу несколько рыбаков налимов поймают, значит, ровно через двадцать один день будет очень сильное похолодание. Почему так? Не знаю! Но большой улов налимов в наших местах бывает не часто, а примета эта верная!»

По приметам дед определял, где нужно завтра ловить рыбу. «Вечéрню зóрю продýло, значит и ýтренню продýет! На озере рыбалка плохая, надо на реке ловить». Недалеко от дедова дома, на территории местного детского сада рос огромный тополь, высота его достигала 40 метров, а обхватить ствол у основания могли, взявшись за руки только четыре взрослых человека. (Об этом удивительном дереве много писали в разных газетах, указывали на него, как на одну из достопримечательностей села, и местные краеведы). Примету о ветре на вечерней заре дед всегда вспоминал, глядя на крону этого огромного тополя. Казалось, что такой исполин, больше похожий стволом на баобаб, должен простоять здесь еще тысячу лет, но, через три месяца после смерти деда, сильная молния расщепила тополь от верхушки почти до основания. Умершее дерево спилили. За всю свою жизнь я нигде не видел таких тополей.

На рыбалку мы, как правило, отправлялись за час, а то и за два, до восхода солнца, нам обоим очень нравилось встречать рассвет в лодке. Часов в семь утра причаливали к берегу, разводили костер и кипятили чайник, потом снова ловили, а еще часа через три варили уху, и снова кипятили чайник.

Я никак не мог привыкнуть к тому, что хорошим уловом следует считать тот, который много весит. Мне казалось, что главное, поймать много рыб, а потому больше всего любил ловить на удочку. Обычный наш улов, при поездке на озеро Семейнище, составлял около шестидесяти маленьких, (от 50 до 150 грамм), сорожек. Но однажды, во время поездки на речку Усту, он увеличился до 156 рыбешек, при чем среди них были и вполне приличные окуни и сороги, а одна щука весила килограмма два.

Мне очень нравилось проводить каникулы в деревне! Мама иногда пугала меня, что за какую-нибудь провинность пошлет меня на одну смену в пионерский лагерь. Для меня бы это оказалось тяжелым испытанием. Ни разу в жизни я не побывал в пионерском лагере.

 

У деда была столярная мастерская – отдельный сруб в огороде. Дед делал там ульи, рамки для сот, там же хранился и пчеловодный инвентарь. Иногда мы вместе с дедом, "забавы ради", мастерили там ветряные мельницы. Но мне не нравилось, что наши ветряки крутятся без всякой пользы, и я придумывал какие-то веревочные передачи, мечтал прикрепить к мельнице генератор тока, и т.д., и т.п. А сколько в двенадцатилетнем возрасте я "изобрел" вечных двигателей!

Настоящей сокровищницей представлялся мне большой книжный шкаф, что стоял  в сенях за пологом. Там хранилась, оставшаяся от моего прадеда, большая библиотека русской и зарубежной литературы. Дед ложился спать рано, когда на улице было еще светло. Свет он летом включал очень редко, и только на короткое время. А я каждый вечер усаживался у окошка, и, пока можно было различать буквы, читал. Полные собрания сочинений Мельникова-Печерского, Михайлова, Бобарыкина, Чехова, Вересаева, Лескова, А.К.Толстого, Л.Толстого, Салтыкова-Щедрина, Гаршина, Мамина-Сибиряка, Писемского, Островского, Фета, Григоровича…, книги Джека Лондона, Гейне, Мольера, Кнута Гамсуна, и бесценные по содержанию, любимые мной журналы "Нива" – в летние вечера несколько лет были моими собеседниками и учителями.

Интересно, что в шкафу не было ни одной книги Достоевского. Видимо, прадед не любил произведения этого выдающегося русского классика. С творчеством Достоевского я познакомился только через несколько лет, и, с удивлением отметил, что читая его произведения, я не испытываю ни радости, ни интереса. Они были похожи на художественный учебник жизненных ситуаций. Я не симпатизировал ни одному его герою, они не были мне близки. А, при чтении книг из шкафа, я радовался, грустил, переживал за героев, перечитывал какие-то места по несколько раз.

Когда у мамы начинался отпуск, и она приезжала в Воскресенское, ох, и доставалось мне за чтение этих книг!

– Ты что должен был читать на каникулах? Вам разве это по внеклассному чтению было задано? – строго спрашивала она, заметив у окна стопку, вынутых из шкафа, книг, – Читаешь совсем не то, что положено!

А читать, «что положено» мне, очень часто, было просто скучно. Не думаю, что я чувствовал  какую-то идеологическую фальшь, когда пробовал читать «положенные»  книги, я просто начинал зевать на первых же страницах, а потом откладывал это «чтиво» и больше уже не открывал никогда.

Школьная литература шестидесятых годов прошлого века должна была готовить строителей коммунизма. Вот цитата из журнала «Литература в школе» №1 за 1966 г.: «Литература – идеологическая дисциплина, а учитель – словесник на переднем крае борьбы…», а начинались такие статьи, как и было положено, словами о том, что задача коммунистического воспитания подрастающего поколения, поставленная партией и правительством перед советским народом… и т.д., и т.п. В школьных программах печаталось специальное приложение «О работе с произведениями В.И. Ленина на уроках литературы в общеобразовательных школах», в обязательном порядке изучалась статья В.И. Ленина «Партийная организация и партийная литература». …. А «непартийная» литература, произведения многих русских писателей, особенно тех, кто, не приняв революцию, эмигрировал, а также религия и все, что с ней было связано, объявлялось частью буржуазной идеологии.

В шкафу деда не было ни одной книги, претендовавшей на звание «партийной литературы».

Список книг, которые мне надлежало прочитать летом по программе внеклассного чтения, я брал с собой, уезжая в Воскресенское. Предполагалось, что книги эти я буду брать в детской библиотеке села, куда я был записан. Мама строго предупреждала, что обязательно проверит, что я прочитал за лето, а что нет. И вот приходил момент, когда нужно было держать ответ.

– Голубева «Мальчик из Уржума» – читала мама список книг.

– Вон она, на этажерке лежит – отвечал я неопределенно.

– Прочитал?

– Нет! – честно признавался я.

– Почему? Это же о детстве Кирова!

– Да, не интересно мне. Несколько раз начинал ее читать, да так и бросил.

– А о Баумане Мстиславсого тоже не читал?

– Тоже! – сова признавался я.

– Книги Кононова и Полевого о Ленине?

– Я их даже в библиотеке не брал.

– Какой же ты пионер? Что там еще в списке? «Приключения Тома Сойера»…

– Прочитал. Но «Приключения Гекльберри Финна» мне больше понравились.

– Зачем же ты их читал? Их же в списке нет!

– Как здорово плыть по большой реке на плоту! Жить в палатке, ловить рыбу!

– Всё, проехали! – махала рукой мама, – Робинзон Крузо?

– Да я его еще в прошлом году в Коврове прочитал.

– Горький «Детство»?

– Прочитал и «Детство», и «В людях», и «Мои университеты», и еще книгу волжских рассказов.

– У тебя же написано – «Детство» и всё!

– А мне очень понравилось.

– Путешествия Гулливера?

– Прочитал, как сказку.

– Понравилось?

– Нет! Нормальный человек то к одним дуракам попадает, то к другим. Читаешь, словно кошмарный сон смотришь – скорее бы проснуться.

– Ну, а что тебе больше всего понравилось из того, что ты летом прочитал? – хитро спрашивала мама.

– Вот! – я подавал ей книгу.

– Александр Михайлов, роман «Падение». Такую толстенную книгу прочитал! И о чем же здесь?

Я начинал увлеченно рассказывать маме о жизни главного героя, о его постепенном нравственном падении до самого дна жизни, а затем запоздалом возвращении к благочестивому поведению.

– В первой половине романа главного героя просто ненавидишь, а во второй – переживаешь за него, видишь, как страшно, и, как трудно исправляться, выздоравливать душой, когда набрал столько грехов.

– Чего набрал?

– Грехов!

– Смотри в школе такое не скажи! Читаешь тут всякую муру! В следующем году в пионерский лагерь поедешь!

– Ну, уж нет! – вступался за меня дед, – в следующем году он совсем взрослым будет, а, значит, я с ним и подрядов много возьму. Да и за пчелам мне смотреть с кем-то надо, а он уж пчеловодную науку этим летом изучил.

– Да, ведь он и писать-то правильно разучиться! – пыталась возражать мама, – все книги читает дореволюционных изданий, с ятями и твердыми знаками.

Но писал я без ошибок. Школьные сочинения обычно оценивали двумя отметками: первая по русскому языку, вторая – по литературе. Часто случалось так, что по русскому языку я получал «5», а по литературе – «2». Мое мнение о каком-либо литературном герое, как правило, не совпадало с тем, которое требовала советская идеология.

Закончив заниматься проверкой моей подготовки к школе, мама бралась за мой внешний вид:

– Ты посмотри на себя! Ходишь, как деревня! А волосищи-то отрастил! Завтра же в парикмахерскую! Ты городской человек, а значит должен отличаться от деревенской ребятни. С кем ты здесь общаешься?

– С Сашкой Куликовым, с Пашкой Чебуриным, С Вовкой Кокоревым, с

– Стоп, стоп, стоп! Что это за Сашка, Вовка? Вы так друг друга и называете?

– Так и называем.

– А тебя как называют?

И в это время с улицы доносился крик:

– Серега, выходи! Полезем в колхозный сад за яблоками.

– Что?! – возмущалась мама, и, подойдя к окну, кричала:

– Никуда он не пойдет! А вам, если нужны яблоки – пойдите к нам в огород и наберите.

– Не, нам ваших яблок не надо! Пойдем, ребята! К Сереге мать приехала, он теперь домашний ребенок.

Но рос я вовсе не "домашним ребенком". Наоборот, часто говорили, что именно я был у ребят "заводилой". Однако, мне всегда чужды были разборки с применением кулаков. Если я видел, что ссора кого-нибудь из ребят грозит перейти в драку, то всегда старался помирить повздоривших. Часто мне это удавалось, но бывало, что доставалось и примирителю.

Был в деревне обычай, возникший, конечно, из-за скуки, хотя бы раз в год, драться улица на улицу. Предотвратить движение одной группы ребят на другую было невозможно. Любые отговорки лишь раззадоривали желающих показать свою подростковую удаль. Невозможным считалось и не принять участия в драке, чтобы не прослыть трусом. Когда я видел, что ребятня с нашей улицы Коммунистическая собралась идти дракой на улицу Пролетарская, где у меня тоже было много друзей, я вынужден был вставать в ряды «коммунистов». Но ребята говорили: «Серёг, может, ты не будешь драться, всё-таки ты из Москвы?». Я отвечал: «Родиной своей считаю Воскресенское, а вашу затею - дурацкой. Буду! Пусть вам станет стыдно!» «Пролетарцы» встречали нас в переулке. Какое-то время было положено постоять «стенка на стенку», поговорить, раззадоривая друг друга взаимными оскорблениями. Но когда «пролетарцы» замечали меня, то говорили: «Серёг! Ну, не участвуй ты в наших разборках, ты же из Москвы». Это был единственный момент, когда можно было переломить ситуацию, и я старался воспользоваться им, предлагая: «А пойдемте рыбу на озере ловить! Мне вчера дед такое место в протоке показал! Там прямо её и зажарим. Только большую сковородку надо взять. У кого дома большая сковородка есть?» «Ну, у меня…» – отзывался кто-нибудь из ошарашенных пареньков. «А масло кто возьмет?» – не давал я опомниться ребятам. «Да есть и масло!» Тогда я добивал всех словами: «Ну, представьте, какая она вкусная, только что пойманная и на костре зажаренная». Ребят, выросших на реке, не мог оставить равнодушными, даже воображаемый, вид жареной рыбы. Кто-то, проглотив слюну, нерешительно говорил: «Можно…» Пауза после этого не могла длиться долго. «И в самом деле, пошли на рыбалку!» – кричали ребята. И ватага из 17-ти мальчишек бежала по домам за удочками, маслом, сковородой…

А по вечерам я снова погружался в чтение, ведь в те годы после 19.00 деревня пустела. Ритм жизни там был другой. В четыре утра на улице уже были пешеходы, а в пятом часу село оживало. Продовольственные магазины открывались в пять утра, а промтоварные – в семь; закрывались соответственно: в 17.00 и 15.00. Люди утром вставали рано, вечером рано ложились спать.

Русская литература сыграла большую роль в формировании моего мировоззрения, характера. Под ее воздействием, к главным качествам человека, которые я когда-то для себя определил, добавились честность во всем, и способность быть настоящим, преданным другом. Настоящим другом мне был (и остается до сегодняшнего дня) мой сверстник Сергей.

Как я уже писал выше, жили мы в одном московском доме, но в разных подъездах. Когда мы учились в четвертом классе, родители Сергея получили квартиру в только что выстроенном панельном пятиэтажном доме на улице Гвардейская. Семья переехала туда, а Сергея перевели в другую школу, ту, что была чуть ближе к его новому дому. Теперь мы вынуждены были видеться реже.

Улица Гвардейская тогда интенсивно застраивалась, освободившись от уютных деревянных домиков. На ней появились пять панельных пятиэтажек и два длинных девятиэтажных здания из желтого кирпича, которые строили почему-то особенно долго. Строительный мусор рабочие собирали в кучи и поджигали их. Вечером стройка замирала, и у тлеющих костров собирались подростки, бросали в ослабевший огонь обломки досок, валяющиеся кругом ветки деревьев. Костры разгорались с новой силой. Как-то так случилось, что почти каждый вечер мы с Сергеем проводили у одного из таких костров. Иногда мы пекли в горячей золе картошку, домой приходили пропахшие дымом и чумазые. Сколько всего было переговорено у этих костров!

 

Главная страница

 

 

Литературная страница