(Автобиографическая повесть)

 

Дедовы сказки

 

Городская жизнь весьма прагматична, всё в ней имеет свое объяснение и практически всё подчинено одним лишь целям: заработать как можно больше, потратить, как можно лучше, создать комфортные бытовые условия в своей квартире. Большой энциклопедический словарь указывает на синонимы слова прагматичный:  это – материалистический, осторожный, практический, приземленный.

Человек, живущий на природе, как ни странно, менее приземлен, менее прагматичен. Он чаще сталкивается с необъяснимыми загадками этой самой природы, а потому деревенскому жителю гораздо легче поверить в чудо, в то, что не имеет логичного объяснения, в сказку. Да и сама сказка для него не только фольклор, а некая мудрость, сохраняемая и передаваемая из поколения в поколение, то ли для правильного воспитания детей, внуков, правнуков; то ли для лучшего понимания жизни. Русская народная сказка несет зерна добра, а, рассказывающий ее, является и сеятелем на ниве человеческой души, и пахарем, и тем, кто обильно поливает брошенные в подготовленную почву зерна. Грубеют приземленные души. Если не вспахать и не полить – сеять бесполезно. И, поверьте, отношение человека к сказке является неким индикатором состояния его души.

Конечно, сказка сказке – рознь. Дед не любил сказки, которые не делают незаметные, но такие необходимые детям, прививки добра, трудолюбия, честности, дружбы. И подобных бесполезных, а, может быть, и «вредных» сказок довольно много. Например, «По щучьему веленью»: случайно, поймал Емеля волшебную щуку, и теперь, не слезая с печи, живет вольготно. Это ли не мечта – разбогатеть в один миг, вытянуть счастливый лотерейный билет, вложить деньги под огромный процент, выиграть в рулетку или найти клад? Но дед всегда убеждал меня, что человек, живущий такой мечтой, непременно плохо закончит свою жизнь.

***

  1965 г.

Тихий летний вечер. На главной, выложенной булыжником, улице уже не слышно машин, а на нашей, давно тишина. После дождя здесь много глубоких луж и неровная песчаная колея. Машины здесь ездят не часто. Мы с мальчишками набегались, играя в лапту, и теперь сидим на краю ствола поваленного дерева у забора нашего дома. Ствол длинный, на нем могут удобно расположиться человек восемь-девять. Это место посиделок для старушек из ближайших домов. Лежащее дерево все так и называют – «лавочка». К тому же его верхняя часть гладко зачищена, а, может быть, за многие годы отполирована брюками и юбками седоков. На противоположном от нас краю ствола уже расположились соседские бабушки: Анна Васильевна, Анна Алексеевна и Анна Андреевна. У каждой из них в руке березовая ветка, чтобы отмахиваться от комаров.

Дед-от дома? – спрашивает меня Анна Андреевна.

– Нет. К Преклонским ушел.

– Должно, придет скоро, – предполагает Анна Алексеевна, – он, ведь, рано ложиться.

– Какая-то завтра погода будет? Мне с утра корову… – недоговаривает Анна Васильевна.

– И охота тебе маяться? Лет-то уж тебе…, а все корову… – удивляется Анна Алексеевна.

– Последний год держу.

– А погода будет хорошая, – замечаю я, – меня дед научил по вечернему ветру определять погоду.

– А чего тебе еще дед рассказывает?

– Сказки!

– Да, видать, он много всего знает. Да вон он идет...

Здрасьте, Владимир Иваныч! – одновременно произносят три взрослых и три детских голоса.

– Посиди-ка с нам, – предлагает Анна Васильевна, – Ты, бат, сказок много знашь. Чай бы и нам рассказал одну?

– Расскажите, Владимир Иваныч! – сливаются вместе детские голоса.

Дед удобно садится на «лавочку»: слева от него оказываются три старухи, справа – четыре мальчугана.

– О чем же рассказать-то?

– Про старину нам расскажи, – просит Анна Алексеевна, – и нам приятно, и мальчишки послушают.

Дед на минуту задумывается, и, тряхнув головой, говорит:

– А, вот, вспомнил…

Он едва заметно улыбается, словно сам радуется каким-то воспоминаниям, и немного опустив голову, произносит:

– Давно это было. В те времена, случалось, видели, как и у нас на лаве по вечерам русалка волосы гребнем расчесывала. А потому бабы никогда вечером белье полоскать не ходили. А служба и в большой церкви шла, и в той, что на кладбище. От нее теперь только в двух местах кирпичная кладка осталась, да и та травой зарастает. А рядом с тем местом, где сейчас автостанция, постоялый двор стоял двухэтажной: на втором этаже комнаты, ну, а внизу кабак был. Вот, раз, остановился там купчишко, сидит в кабаке день, второй, третий… Что-то явно у него не так!..

Дед так увлек всех своим рассказом. Вовка Кокорев смотрит на деда не мигая, даже забыв о том, что давно пора вытереть сопливый нос. Бабушки перестали махать ветками, комары уже облепили их морщинистые лица. А лихо закрученный сюжет сказки стремительно развивается… Да сказка ли это? Быть может, просто давно забытая быль? Старина?

– И больше никогда этот купец никого не обманывал, – заканчивает дед свой рассказ, – Да! Вот такой урок ему вышел. Ну, вы, коли хотите – пополуночничайте, а мы с Сережей пойдем.

Дак, это – правда, али сказка? – спрашивает Анна Алексеевна.

– А думайте, как хотите! – уклончиво говорит дед, – Ну, мы пойдем! А кто сегодня караулит?

Дак, я и караулю! – отвечает Анна Алексеевна.

– Ну, дак, счастливо откараулить!

***

– Хватит балакать-то, на улице темнеет уж, скоро караульный колотушкой брякать пойдет – тихонько ворчит баушка. Она давно уже легла на свою кровать в «зале», теперь ждет, когда мы с дедом уляжемся на свои кровати в спальне.

– И то верно, – говорит дед шепотом, – Давай зубы чистить и спать.

Деду легко чистить зубы, он вынимает вставные челюсти, промывает их у рукомойника, чистит зубной щеткой, снова промывает и кладет в стакан на ночь. Теперь дикция у деда будет нарушена, без вставных челюстей он смешно шепелявит, «шамкает»:

Дошищай жубы-то, а я ложиться пошел.

Когда я заползаю на свою высокую кровать, дед уже ровно дышит, тихонько посапывая.

– Дед, дед! А сказку?

Дак я уж дáве[1] на улице рассказывал!

– На улице не считается! Ты же мне каждый вечер перед сном рассказываешь. Ну, хоть какую-нибудь маленькую!

– Ну, разве про лошадиную шкуру…

– Нет, эту я знаю! Ты новую какую-нибудь расскажи!

– Новую? Сейчас вспомню какую-не-то[2]

Я замираю в ожидании. Дед тоже молчит, видимо перебирая в памяти с детства запомнившиеся сказки. Вдруг я отчетливо слышу тихий протяжный храп.

– Дед, дед! Ты что, уснул?

– А!

– Ты сказку обещал!

– Ну, да… Вот, однажды послал царь сына своего Ивана-Царевича искать воду живую. Пошел Иван-Царевич… Нет… Не пошел… Сначала-то он на тарантасе поехал. Едет он, значит, через дремучий лес, а дорога-то еле видна, заросла вся…

Дед снова замолкает, но я не тороплю его с продолжением. Пока он вспоминает (или придумывает) продолжение сказки, я представляю, диковинную карету–тарантас, трясущуюся на лесной дороге. В моем воображении лес вокруг из вековых елей, а прямо на дороге растут папоротники, скрывая старую колею. Бедный Иван-царевич один в этой чаще, должно быть ему страшно, но он должен выполнить поручение отца. Что такое? Дед опять храпит!

Де-ед!

– А!.. Что?...

– А дальше?

– Что дальше?

– Ну, сказку-то!

– А-а! Вот, значит, лиса и говорит медведю…

– Стой-стой! Какая лиса? Какой медведь? Иван-царевич в тарантасе едет!

– Да?

– Да!

– Вот что! Давай про Ивана-Царевича завтра расскажу. Сéдни[3] утомилсь что-то. Напомни только вечером.

– Ладно, напомню.

– Ну, давай спать!

– Давай!

– Спокойной ночи!

– Спокойной ночи!

– Дверь-то, чай, запер? – вдруг произносит баушка.

– Запер-запер, – отвечает дед.

– А кота выпустил?

– Нет, где-то в доме спит. Да заорет, чай, проситься будет, дак. Чай, услышим!

Дед сладко зевает. Вскоре я слышу тихий протяжный храп деда и еще более тихое частое похрапывание баушки. Спать мне еще не хочется, я лежу с закрытыми глазами и всё представляю себе лесную чащу, по которой едет тарантас с Иваном-Царевичем. Перед тем, как уснуть, успеваю услышать доносящееся с улицы бряканье караульного. Счастливо откараулить, Анна Алексеевна!

 

***

Вечером у нас гости. На столе угощения: Картошка с мясом, салат, пироги и вино. Евгений Павлович Чебурин, хитро прищурив глаз, говорит деду:

Слыхал я, ты сказки соседям рассказываешь…

– Во, как! Что значит, в деревне живем, – удивляется дед, – Готово дело, уже слух пошел!

– Может, и нам расскажешь?

– Нет, сказку не расскажу. Это - долго. Присказку!

– Так! Всем налить! Рассказывай!

Споймал один мужик золотую рыбку. Та ему говорит: «Отпусти меня обратно в реку! Любое твое желание исполню!». Мужик подумал-подумал, да и попросил: «Сделай так, чтобы я стал умным!» «Будь по-твоему!» – сказала рыбка и уплыла. А мужик посидел, посидел на берегу. Понял, что ума у него нисколько не прибавилось, и воскликнул: «Ну, и дурак же я был!»

Взрыв хохота за столом долго не стихает. Наконец, Евгений Павлович спрашивает деда:

– Так, за что пьем-то?

– За исполнение желаний, – говорит дед, после чего снова раздается громкий смех гостей.

– Да, уж, коли второй раз поймал бы ее, так и просить бы ничего не стал, в пироге она больше пользы бы принесла. Как же с тобой интересно!

Смех за столом не прекращается.

– Ох, не дотянусь до тебя, дядь Володь, рюмкой чокнуться.

– А ты и не тянись! Раньше, когда много народу за большим столом сидело, то те, кто не мог до кого-то дотянуться, по краю своей тарелки своей же рюмкой ударяли. Это означало, что они со всеми чокнулись. Но при этом обязательно нужно было сказать: «С Божией помощью, по хозяйской милости!» А само такое чоканье называлось – пить по-купечески.

– Ну, тогда я по-купечески… Пожалуй, по-купечески-то я смогу гораздо чаще к рюмочке прикладываться. Тут, надо себя ограничивать, не полную рюмку пить! А? Владимир Иваныч?

– Никак нельзя! Можешь рюмку маленькую взять, но недопивать нельзя. Раньше считалось: кто недопивает – тот злобу на хозяина затаил.

– Что ты! Не надо мне маленькую рюмку! Я на тебя не обижаюсь, пью по полной!

Гости снова громко смеются.

– Перестаньте смешить! – утирая слезы, просит Раиса Александровна Чебурина, – Ведь я уже в преклонных летах, а старикам так смеяться грешно. Лучше песню спойте!

– Степь, да степь круго-о-ом… – затягивают несколько голосов. Дед встает из-за стола, берет с полатей гармонь и песня оживает, теперь поют все участники застолья. Наконец, исчезли на лицах улыбки, старательно, без фальши пропевается каждый куплет песни. Только что все смеялись, а сейчас серьезны, ведь поют о последних минутах жизни человека, о великой тайне жизни и смерти. Мне жалко бедного ямщика, умирающего в бескрайней степи. Но, вот песня заканчивается… Евгений Павлович спрашивает: «Так! У всех налито?», – встает из-за стола, и, подняв руку со своей рюмкой высоко над головой, начинает громко петь, ритмично двигая рукой: «Шу-мел ка-мыш…» Гром голосов подхватывает: «Де-ре-е-евья гну-ули-ись…» Взгляды всех прикованы к рюмке Евгения Павловича, словно к дирижерской палочке этого хора единомышленников. «И ночька тё-омная-а-а была… Одна возлю…». На полуслове дирижер вдруг делает знак – всем замолчать, залпом выпитвает рюмку, предлагая присутствующим сделать то же самое, и продолжает песню: «блена-а-я па-ара всю ночь гуля-а-ала-а-а до-о утра». Но песня не находит продолжения. Мужчины собираются выйти на крылечко покурить, а женщины садятся за столом плотнее. Лишь две старушки – сестры Доскинские сидят не за общим столом, а скромно особнячком. Перед ними на краю письменного стола кусочки сладкого пирога и две чашки с кипятком. Я знаю, что они вовсе не едят мяса и не пьют чай, только горячую воду без сахара. А еще они даже в помещении никогда не снимают с головы платков. Поведение их мне кажется странным, но к нему здесь все привыкли. Все знают, что во время праздника они не проронят ни слова.

А женщины за праздничным столом затягивают грустную «Лучину»: «Извела меня кручина – подколодная змея. Ты гори, сгорай моя лучина! Догорю с тобой и я». У некоторых поющих на глазах появляются слезы. Я внимательно слушаю, стараясь запомнить слова незнакомой песни, забыв, что передо мной в тарелке лежит большой кусок моего любимого «Наполеона».

– Сережа! – обращаются ко мне, а ты почему с мужчинами курить не пошел?

Я на миг задумываюсь, как ответить на их шутливый вопрос.

– А лет-то тебе сколь? – снова спрашивают меня.

– Восемь!

– Да ты уже большой! Мужчины должны с мужчинами быть, а мы тут побалакаем о своем, о женском.

Я вылезаю из-за стола и выхожу на крыльцо. Тут идет оживленный веселый разговор, во время которого, как-то «нечаянно» произносятся и нецензурные слова. Мужчины замечают меня.

– О! Сережа! А ты, разбойник, чего с нам сидишь? Шел бы погулял с друзьями. Друзья-то у тебя тут есть?

– Да, все соседские мальчишки! – отвечает за меня дед, – Ему ведь с нам интересней!

– А, и то! Смотрю, спрячется в уголке, и все слушает, запоминает. Ей Богу, писателем будет, голова! На рыбалку-то с дедом ходишь?

– Хожу!

– И какую рыбу самую большую споймал?

Я раскидываю руки в стороны под общий одобрительный смех и возгласы гостей:

– Молодец!... Наш человек!... Сразу видно – рыбак!... Тот не рыбак, кто не приврёт!...

Снова все собираются за столом. Снова звучат тосты, снова смех, но уже не такой ровный, да и слаженного исполнения песен больше не получается. Александр Николаевич Щербаков делает уже не первую попытку взять рюмку, но рука его каждый раз проходит в пяти сантиметрах от нее. «Закрой один глаз, тогда возьмешь», – подсказывает ему дед. Звучат слова: «Надо на посошок последнюю!» Но последний посошок повторяется раза три, и наконец гости, пошатываясь, расходятся.

Дед лишь маленько навеселе. Он в прекрасном расположении духа, прощаясь с каждым гостем на крыльце, каждому мужчине пожимает руку, женщин целует и благодарит за то, что пришли, а уходящие, при этом, говорят: «Поздравляем!». Гости приходили на праздник по случаю дедовых именин: 28 июля святой князь Владимир.

Последними уходят старушки Доскинские. У них чин прощания особый. Пожилые женщины сходят по ступеням крыльца, поворачиваются к деду лицом, и дружно кланяясь, говорят: «С днем Ангела, Володя! Мы ведь тебе подарок принесли. Там на кухне стоит». «Спаси, Христос!», – отвечает дед, – «Знал, что вы свой торт принесете. С вишнями?» «С вишнями! С молитвами полдня делали. К завтраму он еще слаще настоится, с Сережей поедите. А даве, как заговорили про то, что ты сказки-то соседским старухам рассказывал, я сразу вспомнила, как ты в юности нам Надпи Картона читал. Ох, как мы тогда любили тебя слушать, Володя. А родители, как нас за это ругали! Говорили: "Ну, и молодежь пошла!" Ну, пойдем мы, поздно ведь уже».

Медленно, постоянно поддерживая друг друга, и что-то бормоча себе под нос, уходят добрые Доскинские.

– Вот и пошли две старые девы, – ворчит им вслед дед.

– Они замужем никогда не были?

– Никогда. Детьми-то они были обычными, веселыми, хоть и дочери священника, а как девицами на выданье стали – тут революция произошла, замуж никто не брал. Оно и понятно, кому охота социальным происхождением жены анкету портить. А в тридцатых, как отца их репрессировали, они вдруг изменились, нелюдимыми стали[4]. Да, они ведь с Витвинихой ровесники, и дружили с ней. Думаю, лет на пять они меня старше. Помню, как они меня маленького в санках катали, сказки мне рассказывали страшные, все грибом притягивающим напугать хотели и манящими огнями. Ну, пойдем в избу, а то прохладно на крыльце!

– Пойдем! А о каком таком Надпи Картоне они говорили?

– А это уж перед революцией было. Появились тогда такие маленькие книжечки в картонных обложках с красивыми картинками. «Король сыщиков Нат Пинкертон». В любой такой книжечке было всего тридцать две страницы, но на этих картонных страницах печатали удивительно интересные истории об американском сыщике. Мать, бывало, даст денег на монпансье, (мы тогда эти леденцы, ландрином называли, по имени изобретателя - кондитера Федора Ландина), а я возьму, да новую книжечку куплю. Мать заругается: «Опять ерунду всякую купил». А я прочитаю запоем, а потом ребятне, да вот сестре двоюродной Витвинихе и сестрам Доскинским рассказываю о приключениях короля сыщиков Ната Пинкертона, о том, как он боролся с бандитскими шайками. Были там и тайные подземные ходы, и горящие угольные шахты, и страшные приведения в заброшенных домах... При этом Пинкертон то и дело попадал в ловушки, устроенные ему бандитами, но всегда из них выбирался. А названия у них какие были! «Привидение на ферме Редерзон», «Черти китайской курильни», «Атаман Ягуар и его черти», «Ока Юма - японский шпион». Я мог пересказывать их много раз. Вся ребятня выучила наизусть эти истории, только вот запомнить чудное имя сыщика не могла. Нат Пинкертон – это даже произнести не каждый мог. Ребятишки прозвали его Надпи Картон.

– А про притягивающий гриб и манящие огни расскажешь?

– Про гриб – это тоже книжка была со сказками. Я даже картинку помню из нее: стоит в лесу белый гриб размером с избу, а рядом с ним телега, кости лошадиные и человеческие, корзины грибников. Всё этот гриб к себе притягивает, и, чем ближе к нему подойдешь, тем сильнее. А, если совсем близко подойдёшь, или дотронешься до него, то уже оторваться не сможешь. Я потом в лесу в незнакомом месте, если чувствовал, что меня в какую-то сторону потянуло, то сразу в противоположную шел.

– Зачем? Это ведь сказка!

– А в лесу, особенно за рекой, всякое бывает. Тут и в сказку поверишь. Лучше уж поостеречься! Мы на реке выросли, поэтому нам на водном просторе спокойнее. Придется в лесу заночевать, так воскресенец всегда старается к реке или озеру выйти, да уж там какую-никакую шалашку сделать и прикорнуть до утра. А житель лесной деревни воды боится. Скажет: «Разве можно у воды ночевать? Вдруг привидится чего?»

– А про огни?

– А это известная раньше сказка была, любой ее знал. Только, я думаю, что и она лишь наполовину сказка. Многие их и в самом деле видели. Знаешь песню: «По долинам и по взгорьям?»

– Знаю. Отец с друзьями пел.

– Так вот, там тоже их поминают: «И останутся как в сказке, как манящие огни: штурмовые ночи Спасска, Волочаевские дни». Идет путник запоздалый. Стемнело. Давно бы надо было в какой-нибудь деревне на ночлег попроситься, а он решил, что до темноты успеет к дому. Да вот, не рассчитал малость. И вроде бы уж почти до своей деревни дошел. Если не по дороге топать, а напрямки через поле, то совсем рядом получиться. Пошел полем, да в теми с пути сбился: где дорога? где деревня? И вдруг видит: в стороне огни горят, деревенька какая-то. Повернул к ней. Пять минут идет…, десять… А огни-то удаляться стали! Чем дольше к ним идет, тем они все дальше и дальше. Развернулся путник, да в противоположную сторону пошел. Оглянулся, а огни-то совсем рядом, рукой подать. Только сделал к ним несколько шагов, а они снова удалились. Вот так и заманивают эти огни в гиблое место.

– А ты такие огни видел?

– Нет, огни не видал. А вот столбы светящиеся видел. Они в сильные морозы появляются, и до них тоже дойти нельзя, как до радуги.

– Как это?

– Не знаю. Говорят, что это кристаллики льда в воздухе светятся, а увидеть их можно только под определенным углом: начнешь подходить – тут столб этот и исчезнет. Оптическо явление!

– Ну, чего опять ребенку голову морочишь? – ворчит с кухни бабушка, – И выпил-то, вроде, немного…

– А ты следила? – спрашивает дед.

Дак, конечно, чай следила! За тобой не уследи… Рассказал бы лучше про птицу.

– А, и то… Хорошая сказка. Пойдем, Сережа зубы чистить, да ложиться, а я уж сразу рассказывать начну, сказка-то не маленькая.

Синяя птица

(Сказка, рассказанная дедом)

 

 

 

Главная страница

 

 

Литературная страница

 



[1] дáве – давеча, недавно

[2] какую-не-токакую-нибудь (особенности местного диалекта)

[3] сéдни - сегодня

[4] Лишь много лет спустя я смог предположить, что старушки эти были тайно постриженными монахинями. Существовал в советское время т.н. тайный постриг. Чинопоследование такого пострига ничем не отличается от обычного, но монах (монахиня) не носили на себе монашеских одеяний и никому не сообщали о своем пострижении. Ныне, когда в России открыты сотни монастырей, тайный постриг не совершается.