(Автобиографическая повесть)

 

Дед и праздники

 

Дед никогда не обманывал моих ожиданий. Даже в то время, когда он еще не был на пенсии, работал на нефтебазе, то всегда находилось время со мной заниматься. В летнее время жизнь нефтебазы была неспешной. Вот весной, когда к высокому ветлужскому берегу, на котором она располагалась, подходили огромные баржи с цистернами горючего и танкеры, ожидавшие разгрузки, работы у сотрудников нефтехранилища было столько, что домой они не приходили неделями.

О жизни в деревне я много писал в своих рассказах.

В сельской избе деда веяло стариной. На стенах висели большие портреты прадеда и прабабушки, а также много старых, пожелтевших от времени, фотографий родственников и знакомых в резных деревянных рамках. Особый колорит всей обстановке придавали большие старинные часы с боем и древний письменный стол работы какого-то талантливого крепостного мастера.

Казалось, все здесь было иное, не такое, как в городе, и даже время текло по-другому, как и сама воскресенская жизнь: медленней, или, правильнее сказать, размеренней. Многие временные промежутки было положено отмерять праздниками. Помните пословицу: «Петр и Павел час убавил. Илья пророк – два уволóк»? Таких поговорок в доме деда звучало много. Большинство из них были связаны с праздниками и состоянием погоды, какими-либо изменениями в природе. Во-первых, село стояло на берегу большой судоходной реки, и изменение уровня воды в ней интересовало практически каждого местного жителя; а во-вторых, бабушка была единственным работником местной метеостанции, что тоже накладывало свой отпечаток на тематику разговоров в доме. Об уровне воды в реке, количестве выпавших осадков, суточном перепаде температуры, направлении и силе ветра, говорили ежедневно. Данные эти записывались в толстые журналы, а некоторые ежедневно передавались куда-то телеграфом.

Дед постоянно вел и свои записи о погоде. Но в его тетрадях содержались и другие сведения: о времени посадки и уборки овощей, цветения растений, и, конечно, наблюдения за пчелами, ведь в огороде располагалась небольшая, всего в семь ульев, пасека. Я всегда внимательно слушал, когда дед читал бабушке свои записи, рассуждая о возможных изменениях погоды.

– Как на улице-то хорошо, тепло, – радовалась бабушка, – Только середина июня, а картошка уж вся в цвету.

– Плохо дело! – возражал дед.

– Это почему? – удивлялась бабушка.

– От сорока мучеников – сорок холодных утренников – пояснял дед, – Аль, забыла пословицу-то? Плохо, плохо утренники выходили. Я считал, их только тридцать семь было. Значит, могут еще три утренних заморозка быть. Самим-то листьям ничего уж не будет, ни у картошки, ни у помидор, ни у огурцов, а вот коли цветы опадут и завязей не дадут, вот тогда беда.

– А мученики-то в этом году когда были? – спрашивала бабушка.

– А они всегда одинаково бывают, это праздник не переходящий, 22 марта празднуется. А уж, когда холодны утренники будут – это, как Бог даст. Хорошо, коль к царице Тамаре их три-четыре останется. Это – точно урожайный год. А май-от у нас весь теплый был. Дуб цветет – тепло, черемуха цветет – тепло. Кто этой приметы не знал, те и радовались. А чего радоваться? Теперь, жди мороза летом!

– А царица Тамара уж была? – осторожно интересовалась бабушка.

– Была 14 мая.

– Да сегодня уж двадцать второе июня! Какие тебе заморозки?

– А вот посмотришь! Двадцать второе, значит? Двадцать шесть лет назад война началась. Да-а-а  Самый длинный день сегодня. А завтра в Левихе «Сам Бог». Гулять будут. Раньше ведь, такое правило на этот праздник было: жители Левихи в четыре часа дня лавки да стулья из дома выносили, и у калитки ставили. Количество стульев и мест на лавке означало, что именно столько гостей готовы принять в этом доме. А кто придет в гости: знакомый человек, или нет – это не важно. В пять часов хозяин с хозяйкой выходили к калитке, и всем людям, сидящим у нее, говорили с поклоном: «Гости дорогие! Просим в дом, отведать, что Бог послал». И кормили, и поили гостей до отвалу. Сейчас уж об этом обычаи мало кто помнит, но в прошлом году баяли, что кто-то еще стулья выносил.

– Дед! А почему такое название странное – «Сам Бог»? – интересовался я.

– Потому, что правильное название праздника, вроде, как «Положение ризы Христовой». В Москву когда-то часть этой ризы привезли, и вот, с тех пор, в этот день ее доставали и клали на стол для поклонения. Батюшка, бывало, об этом народу рассказывает, ну, что риза-то эта Самого Господа Бога. Бабки слушают. Потом пойдут из храма, их спрашивают: «Какой сегодня праздник?», а те хором: «Сам Бог». Вот так и запомнили. А за ним сразу и Варнава будет!

– Когда? – удивлялась бабушка.

– Двадцать четвертого. Уж июня конец, после Варнавы день на убыль пойдет.

– То-то я смотрю, по вечерам стала мошкá появляться.

– Недаром поговорку придумали: «Варнава привез мошки воз, а Петр и Павел целый обоз». К Чебуриным-то на Петра и Павла пойдем?

– А как же? Конечно, пойдем!

– Да, на Петра и Павла всё Уколово гуляет. Чай там - престол. А на Смоленскую они к нам, тут в Воскресенском - престол. Это всё не нами придумано, не нам и отменять.

Я знал, что существуют праздники: Новый год; 8 марта – женский день; 23 февраля – день советской армии; 7 ноября – день октябрьской революции; 1 мая – день солидарности трудящихся; 9 мая – день Победы; – их названия мы учили в школе, но такие, о которых говорили дед с бабушкой, мне были незнакомы. Меня удивляло, почему в городе никто о них не знает. Как-то я попросил деда рассказывать мне о каждом предстоящем празднике. Дед пообещал научить меня этим знаниям, и обещание свое выполнял с удовольствием:

– Вот, Сережа, запомни: Варнава Ветлужский – это святой такой. И надо бы ему быть нашим воскресенским, да вот незадача… Он ведь сюда, на Ветлугу, на жернове приплыл. Лежал где-то на берегу Волги мельничный жернов, тяжеленный, никто его с места сдвинуть не мог. А Варнава подошел, одной рукой взял, и в воду сдвинул. А потом сел на него и поплыл.

– Как же он поплыл? – снова интересовалась бабушка, которая всегда внимательно слушала все, преподаваемые мне дедом, уроки, – Жернов же каменный!

– То-то и оно, поплыл! И не просто поплыл, а против течения. Приплыл он в Ветлугу, и, аккурат, против Воскресенска к берегу пристал. Воскресенска тогда еще не было, а поселение какое-то было, люди жили. Бабы на лаве белье полоскали. Увидали они монаха на жернове, и давай его вальками от берега отталкивать: уходи, мол, отсюда, плыви, куда хочешь. Тот им и говорит: «Ладно. Потом сами позовете», и поплыл вверх по течению еще верст сто. Там причалил в безлюдном месте, вырыл землянку и стал жить. Потихоньку люди к нему стали стекаться. Монах-от он был необычной, чудеса творил. Появился посад, а потом и село, которое в честь Варнавы назвали Варнавино. Праздник Варнавы 24-го июня.

– А следующий? – интересовался я.

– Следующий? А, пожалуй, Владимирская, 6-го июля.

– А про день советской молодежи забыл? – упрекала бабушка.

– А, ведь верно! Двадцать восьмое июня. В этот день на стадионе гулянье будет, аттракционы всякие привезут, качели, карусели поставят, соревнования устроят: кто сильнее молотом ударит – тому приз; кто на столб залезет и сапоги, там подвешенные, снимет – тому эти сапоги. Пойдем смотреть?

– Пойдем! А следующий?

– А вот теперь уж точно Владимирская. Во Владимирском гулять будут. У них престол. Да, на озеро, должнó, пойдут молиться. Чай, богомольцы приедут. Ох, сколько там раньше народу собиралось! А потом запретили.

– А Петр и Павел когда?

– Так, двенадцатого июля!

– А кто такие: Петр и Павел?

– Они учениками Христа были. Апостолы. Веришь?

– Не знаю.

– Ну, и то хорошо.

– А мошкá правда к Варнаве появляется?

Ишь, запомнил! Да она и раньше появляется, а к Варнаве надоедать начинает так, что ее все чаще замечаешь. Она тоже разная бывает. Самая плохая, которая и под одежду, и даже в портянки залезает. А вот еще одна примета с этим днем связана: рожь колоситься начинает, и сразу белые грибы идут, оттого их колосовиками и называют. Слушайте, а не сходить ли нам за реку за грибами?

– А не рано ли нас собираешь? – ворчала бабушка, – Белых-то еще, поди, нет?

– А, может, есть! – возражал дед.

----------------------------------------------------------------------------------------------------

Поход за грибами – это занятие не менее увлекательное, чем рыбалка. Дед заставлял нас с бабушкой собираться в лес рано утром. Бабушка выговаривала ему:

– Ну, куда в такую рань нас поднял, чай, не на рыбалку идем. Это рыба поутру клюет, а грибам все равно.

– Днем дел много, – отвечал дед, – Хорóши грибники часам к восьми-девяти утра уж дома с пóлным корзинам.

Мы шли к реке, спускались по деревянной лестнице с высокого ветлужского берега, подходили к нашей лодке.

– Вода-то как убыла! – удивлялся дед, – Лодка вся на берегу. Это я вчера не сходил подстолкнуть, поленилсь. Каждой день ходить надо.

– Да, я же тебе говорила, – напоминала бабушка – Уровень по четыре сантиметра в день падает.

– Да, не как в прошлом году. Ну, давайте лодку сталкивать.

– Погоди! Температуру воды померяю.

– А термометр-от взяла?

– Взяла-взяла…

– Ну, что там? – интересовался дед.

– Двадцать два и восемь. Вчера немного больше была, видать за ночь поостыла.

– Ну-ка, давайте, беритесь за борта! Взяли все вместе!

Мы дружно сталкивали лодку в воду.

– Ах, ты леший! Уже течет! – ругался дед, – сразу рассыхается.

– Соображай, чего говоришь! – возмущалась бабушка, – Аль, забыл, куда идем? Не поминай нечистого!

– Да, пожалуй, не надо. В нашей тайге всякое бывает. Ну, что, поехали?

Переправив нас на лесную сторону Ветлуги, дед давал указания:

– Как в лес войдем, сразу найдите себе палки-подорожники, с ними грибы искать удобнее. В топь не лезьте, а змей не бойтесь – сапоги они не прокусят. Ходить будем не много: до Долгого озера и назад. Ну, с Богом!

Какой красивый, разный, загадочный лес за рекой. Сколько дичи и всякого зверья здесь водится. Есть и волки, и медведи, и кабаны, и лисы, и рыси. Дед говорил, что все они человека боятся, а потому избегают встречи с ним. А вот и первый гриб – подосиновик.

Часа через три мы возвращались к берегу Ветлуги, где была прикована к стволу, принесенного в половодье дерева, наша лодочка, и переправлялись к селу. Не смотря на то, что грибная пора еще не наступила, наши корзины были наполнены на две трети. В основном, там лежали белые и подосиновики. Дед запрещал нам брать подберезовики, называя их «могильниками», т.к. они растут на могилах.

– Глянь-ка! – удивлялся дед, – А я на том берегу думал, что показалось. Вода-то прибыла!

– Да, сантиметра два прибыло, – соглашалась бабушка.

– Ну, все! Хорошей погоде конец. Это в верховьях дожди пошли. Думаю, и у нас к вечеру небо затягивать начнет.

Здрасте, Владимир Иваныч! – окликали деда рыбаки, – Дак, уж за грибами ходили? Рановато еще!

– Ничего не рановато, – отвечал дед, – Вот, набрали немного.

– Гляди-ка, и, правда, грибы! А мы в Займище решили на пару дней съездить порыбачить.

– Не надо бы вам ехать. Погода к вечеру испортиться.

– Да, что ты? Вон, парит как! И по радио говорили…

– Ты не радио, ты вон Артемьевну послушай, – советовал дед, а потом обращался к бабушке, которая во время разговора снова мерила температуру воды высоким ртутным термометром:

– Ну, что там?

– Не поверишь! Двадцать и одна десятая!

– Вот это да! Вот это приехали, – восклицал дед, – Это, ведь, не дождь, а снег в верховьях выпал. Вот тебе и утренники! Жди завтра утром мороза!

В своих прогнозах погоды дед не ошибался никогда.

----------------------------------------------------------------------------------------------------

Приходил громкий радостный день советской молодежи. Казалось, что весь район размещался в этот день на сельском стадионе. Местные мальчишки в восторге говорили мне:

– Бери скорей 7 копеек, и бежим на стадион, там мороженое продают!

Мороженое казалось деревенской ребятне неземным подарком. Когда я попробовал это местное «лакомство», то сразу понял, что в картонном стаканчике всего лишь немного сладкий подкрашенный снег. Мне, избалованному московскими сластями, такое кушанье было противно.

– Ты не любишь мороженое? – удивлялись ребята.

– Люблю, но не такое.

– А разве бывает еще какое-то?

Невозможность побывать в городе, отсутствие книг и телевизоров в деревенских домах, порой делали кругозор моих сверстников удивительно ограниченным.

– А ты на каком этаже в городе живешь? – спрашивал меня деревенский мальчишка из Нестиар.

– На пятом.

– На пятом! – удивлялся пацаненок, – Вот это изба! Сколько же на нее бревен пошло?!

Но, не смотря на то, что ребята эти были темными, наивными, они обладали удивительно добрыми сердцами.

 

Где-то недалеко от Воскресенского проходила загадочная Владимирская. В народе рассказывали о гуляньях во время этого праздника, но гулянья там были не такие, как на день советской молодежи. Рассказчики, иногда понизив голос, сообщали: «А потом моление на озере было. Но недолго. Милиция разогнала. А все же, помолиться успели».

 

– А сегодня 7 июля - Иванов день! – сообщал нам дед, – Рождество Иоанна Предтечи. Да, Сережа, а ведь у батьки твоего сегодня тоже день рождения. Знаешь, сколько ему лет исполняется?

– Нет!

– А ты знай! Поздравляй отца-то!

– А как? Он же в Москве.

– Мы с тобой сейчас на почту сходим, и ему телеграмму поздравительную отправим. Сколько же ему лет исполнилось?

– Мама говорила, что он ее на два года старше.

– Стало быть, он с 1929-го. Значит ему сегодня 38 лет. А тебе сейчас?

– Одиннадцать!

– Хорошее дело! В следующем году, наверно, уж один приедешь. Ну, раз в село идем, значит надо белый картуз надевать. Слышь-ко, Артемьевна! – обращался дед к бабушке, – Мы с Сережей на почту отправляемся, а ты не ходи никуда. Сейчас приду, будем с тобой пчел смотреть. К Иванову дню соты тяжелеют, посмотреть надо.

А когда выходили на улицу, дед замечал:

– Ты гляди-ко, сколько мелких желтых цветов в проулке появилось! Они всегда к Иванову дню зацветают. В народе так говорят: когда Иоанну Предтече голову в темнице отрубили, то понесли ее на блюде во дворец. Кровь с блюда капала, и, где капля упала, там и вырос такой цветок. Он кровь напоминает, потому его и называют Иванова кровь.

– Но, ведь цветок – желтый!

– А ты сорви его, да разотри пальцами.

– Ой! Все пальцы красными стали! Я этот цветок запомню.

– И не только цветок запомни!

– Запомню!

– А люди верят, что в ночь на Ивана Купалу папоротник цветет.

– А ты веришь?

– Нет. Это сказка.

– А почему ты мне ее никогда не рассказывал?

– Ну, ладно. Расскажу как-нетó.

 

А потом приходил долгожданный праздник Петра и Павла. В пятом часу мы начинали собираться в гости к Чебуриным.

– Смотри, много-то там не пей, – просила деда бабушка.

– Знамо дело, – отвечал дед.

– Вот-вот, и я знамо.

Сколько народу собиралось в доме Чебуриных! И весь этот народ был нам родней.

Какие песни там звучали! Какие тосты говорили! А сколько разнообразных пирогов, ватрушек и тортов выпекалось к этому дню! И, конечно, мой любимый «Наполеон».

Праздник начинался, как и положено, чинно: первое слово за праздничным столом, (иногда выстроенным в виде буквы «П»), говорили хозяева, затем несколько тостов произносили по старшинству. А потом кто-нибудь запевал знакомую всем песню.

Теперь нужно было поменять кушанья на столе, и гостям предлагалось, выпив, выйти в палисадник покурить.

Здесь могла зазвучать гармошка или балалайка. Праздничное веселье было в разгаре. Потом снова собирались в доме. Теперь протокол праздника был свободным. Все чаще сидевшие за столом пели хором. Звучали тосты, шутки, веселые споры. Наконец наступал момент, когда требовался второй перекур.

Дед не был курильщиком, но специально для таких, особо торжественных моментов, он хранил какую-нибудь особенную пачку папирос. Зная эту дедову традицию, мама обычно привозила из Москвы дорогие подарочные папиросы. Одной пачки деду хватало на год.

Во время второго перекура, чтобы не стоять в палисаднике в облаках дыма, и не вносить смятение в «мудрые» беседы подвыпивших мужчин, женщины и дети шли в огород, пробовали с разных кустов начинающую краснеть вишню. Почему-то считалось, что самая вкусная вишня именно у Чебуриных. Вдруг, кто-то предлагал:

– А давайте на жилку сходим?

– Да-да, про жилку-то забыли, – оживлялись пожилые женщины, – Ведь, на Петра и Павла туда раньше всегда ходили. Обязательно сходить надо.

– А что такое «жилка»? – спрашивал я.

– А родник-от? Аль, забыл? В прошлом году туда ходили воды попить и умыться. В нашем колодце вода очень вкусная, а там еще вкусней. Сейчас увидишь!

Бóльшая часть гостей все же оставалась в огороде, но человек пять, в том числе и мы с бабушкой отправлялись к роднику. Там умывались ледяной водой, и, зачерпнув в ладони, пили ее осторожно, чтобы «не застудить горло». А когда возвращались, все уже снова сидели за столом.

– Ну, мы вас не ждали, продолжили без вас, – сообщал Евгений Павлович Чебурин.

– Д, я уж сразу поняла, как на Виноградова посмотрела, – отвечала бабушка, и тут же обращалась к деду:

– Давай-ка домой собираться! Поздно уже, а нам еще идти далеко.

 

Домой мы возвращались в сумерках. Дед бывал в отличном расположении духа, его изрядно пошатывало, а потому бабушка старалась придерживать его за руку. Дед все время что-то рассказывал, обращаясь то ко мне, то к бабушке, а та тихонько журила его:

– Чего ж ты так налопался? И в прошлом году на Петрах и Павлах это же было, и в позапрошлом. А завтра болеть будешь!

– Ничего и не налопался. Не больше других выпил. Это все, потому что с песням сидели. Если бы не пели, столько бы не выпили.

– Тоже мне, соловей.

– А вы знаете, что соловьи поют до Петрова дня и замолкают, и кукушка перестает куковать, народ бáет: "ячменным колоском подавилась". Но если после Петров и Павлов соловей поет еще 3-4 дня, то зима начнется не раньше чем через месяц после Покрова, а то и еще позже. А, если кукушка продолжит куковать, то лето будет хорошее, долгое, а осень теплая и снег нескоро выпадет. Сереж! Ты запоминай, чего я говорю!

– Я запоминаю.

Скольким же удивительным, недоступным для моих городских сверстников, приметам, поговоркам, премудростям научил меня дед!

 

Проходила неделя, и дед с бабушкой снова осматривали пчел. Этот осмотр в середине лета был самым важным.

– Послезавтра Казанская, – говорил дед, – Если к Казанской мало сот запечатают, то и меду будет мало, а сахара на зиму много придется закупать.

– Прошлый раз уж рамки-то тяжелые были, – возражала бабушка.

– Одно дело – тяжелые, другó – запечатанные. От Казанской до Ильи самая сильная жара, самый большой взяток. Коли до Казанской начнут запечатывать, скоро можем первый раз покачать. Казанская много чего показать может. Вот, слыхали вы поговорку: «Лето по зиме, а зима сама по себе»? В ней только про погоду говориться: если холодная зима – значит лето будет теплое, а если теплая – лето будет холодное, дождливое. Только поговорка эта раньше для бар больше подходила, а не для крестьян. Кто на земле трудился, так говорил: «Что Казанская покажет, то и зима скажет». Тут ты все узнаешь, что у тебя с медом и с оржаным хлебом будет. На Казанскую ржаной колос полную силу набирает, можно попробовать сжать сноп, обмолотить, да посмотреть. И сразу ясно станет, на долго ли у мужика хлеба хватит: до Пасхи, до масляной, или вообще до Рождества. Остальное покупать придется, а на что? Значит надо к делу какому-то навык иметь: пчеловодному, рыбацкому, охотничьему или кустарному. Но рыбацким и охотничьим промыслом не проживешь! Я помню, что все, кто это сделать пытался – бедными были. Не даром поговорку придумали «Ружье да уда – дело худо». А вот грибами можно было заработать. Как Великий пост начиналсь, грибы на рынке много брали. Да! Ведь, с Казанской черный груздь пойдет!

 

28 июля дед с утра всегда бывал в приподнятом настроении. Это был день его именин. В этот день всегда ждали много гостей. Бабушка пекла пироги в русской печке, а дед, временами заходя на кухню, спрашивал:

– А фарш-от у мясного пирога посолить не забыла?

– Да, не забыла, не забыла!

– А в пирог с яйцам стрелы-то луковы, чай, не резала? А то, что-то их на грядках поубавилось!

– Да, не резала, не резала! Не мешай лучше! Хорóша хозяйка, пока к гостям устряпается, пятнадцать верст у печки набегает. А будешь мешать, так мне и двадцать набежать придется. Поди, займись чем-нибудь!

– Надо пойти цепочку-то у калитки снять, а то ведь не каждый гость сообразит, как она открывается.

– Вот и поди, да Сереже покажи, как она снимается.

Дед снимал цепочку, задумчиво смотрел на чистое небо и удивлялся:

– Ох, а солнце-то и вправду очень яркое какое-то. Недаром говорят, что на Владимира Красно Солнышко – красно солнышко играет. Раньше парни с девкам бегали в этот день в поле восход встречать. Все говорили, что солнце особенно на восходе сильно играет.

– А ты бегал? – интересовался я.

– Нет! Николи не бегал! Да я думаю, что и не играет оно, это просто молодежь себе такие игры выдумывала.

– Дед, а ты знаешь, что правильно говорить нужно, не «с девкам», а «с девками»…

– Конечно, знаю. Я, когда пишу, то пишу правильно, а говорю уж по привычке. Кто, дак, и не знает. Учительница в школе, бывало, измучается: «Дети, надо вот здесь и здесь в конце слов букву И добавлять». И добавляли ее, куда ни пóпадя. Писали: «Он бежал босым ногам по щепками».

– Смешно! А еще какие-нибудь приметы на этот день есть?

– А как же! Первый лист желтеть начинает.

– А в книгах каких-нибудь об этом написано?

Должнó, написано… Но, я тебе могу и такие приметы рассказать, которых ни в каких книгах нет. Пойдем к акации. Стой тихо! Слушай! Слышишь?

– Да! Щелкает что-то.

– Это стручки у акации лопаться начинают. А теперь к липе идем. Видишь, несколько пожелтевших листочков ее на земле лежит? Сухой лист всегда выгнутый. Вот и смотри, как он выгнут: к земле дугой, словно блюдечко, или наоборот, как крышка от чайника? Если блюдечком лежит – быть зиме снежной и теплой, а, если крышкой – снега будет мало, а морозы сильными. Этой примете еще отца моего марийские охотники научили. Примета верная.

– А смотреть, как лист ложится, именно в этот день надо?

– Нет! От Владимира до Рождества Богородицы лист спокойно ложиться, тут и наблюдать за ним надо. А потом его ветром перемешает.

 

Ближе к вечеру начинали собираться гости. Было их не так много, как у Чебуриных на Петра и Павла, и приходили они не к определенному времени, а подтягивались как-то сами собой. Некоторые, поздравив деда, и, немного посидев за праздничным столом, уходили. Дедовы именины всегда проходили очень спокойно. Дед временами выходил на крыльцо дома и закуривал папиросу. Это был один из немногих дней в году, когда дед позволял себе покурить. Он не затягивался, лишь пускал дым вверх, всем своим видом показывая, что ему очень хорошо.

За час до наступления сумерек, приходили две древние старушки – сестры Доскинские. Они всегда приносили торт собственного приготовления с огромным слоем белого воздушного крема, поверх которого лежало несколько ягод вишни. Эти старушки были детьми местного священника, когда-то репрессированного советской властью. Дед называл их за глаза старыми девами. Сейчас я могу предположить, что были они тайно постриженными монахинями. Добродушные бабушки отказывались от всякого угощения, но всегда соглашались выпить чаю. Чаем они называли крутой кипяток без всякой заварки, который пили вприкуску с мелко наколотыми кусочками сахара. Уходили они, когда начинало темнеть, но это были еще не последние гости.

– Можно? – раздавалось вдруг в дверях, – Чай, не спите еще?

– Ольга Михайловна! – восклицали дед с бабушкой.

– Еле дождалася, когда у вас гости уйдут. С гостям-то я стесняюсь. Вот, зашла поздравить.

– Да, ведь мы всех соседей приглашали, чего же ты?...

– У вас гости молодые, да знатные, а я уж совсем старуха, куда мне с ними.

– Отведай пирога!

– Нет! Пойду я!

– Погодь-погодь! Сейчас тебе пирогов с собой завернем и старику твоему. Как там Сан Саныч-то.

– Да, ничего, скрипит пока.

– Спаси тебя Христос! Ступай с Богом! – напутствовал дед Ольгу Михайловну.

– Ну, вот и последний гость ушел, – говорила бабушка, проводив Ольгу Михайловну, – надо дверь на ночь запирать.

– А ты не запирай пока! – просил дед.

– Думаешь, Витвиниха придет?

– Конечно, пýто эдакое! Пропутается весь день, а уж потом…

– Можно? – снова раздавалось в дверях.

– Заходи, Анна Васильевна! Только, про тебя говорили, чего, мол, не пришла?

– Пришла, вот. Я и подарок принесла, полотенце, сама вышивала.

– Да, неужто, ты еще сама нитку в иголку вставляешь? Я вот уж и в очках –то еле-еле могу. Ты, ведь, меня лет на шесть старше?

– На семь!

– Я ведь помню, как ты меня ребенком в санках катала!

– Ну, и память у тебя! Это ж, когда было?

Дак, во время Первой Мировой. Поешь пирога!

– Нет, мне еще по воду идти!

– Какая вода? Уж, темно! Ладно, возьми пирогов с собой.

 

Проходило несколько дней, и наступал резкий поворот в погоде, который приносил Ильин день.

– В Ильин день до обеда лето, а после обеда осень, – рассуждал дед, – Всё, лету конец. Купаться теперь нельзя, олень копыто обмочил. Теперь вода холодна. Через три дня щука брать начнет.

– А то она до этого не брала? – удивлялась бабушка.

– Плохо! А теперь у нее жор начнется. Вспомни-ка наши покосы на Долгом озере.

– Да, помню. А ведь мы в Ильин-от день никогда на покосе не были.

– Верно! Кто смечет стог в Ильин день, у того стог сгорит. Это уж точно.

– Скажи еще, что это его Илья пророк небесным огнем палил.

– А, не знай! А только у многих молния в стог ударяла. А еще мы никогда в Ильин день за реку не ходили, потому что там столько змей выползало! Ужас! В этот день воскресенское стадо пасли, а левихинское – нет. Это из-за змей.

– Дед, а про приметы расскажи! – просил я.

– А пойдем на крыльцо! Как мы с тобой направление ветра определяем? Помнишь?

– По тополю, что в детском саду растет. Ветряк в огороде неверно может показать. По тополю точней: с какой стороны листву прижимает, оттуда и ветер.

– Верно! Ну, и откуда он сейчас дует?

– Из села, и… и…, кажется, из-за реки немного.

– Верно! Значит ветер северо-восточный. А теперь на облака смотри: откуда они идут?

– С поля!

– То-то и оно! Значит, ветер-от западный!

– Как же так?

– А так. И до начала сентября такá путаница будет. «До Ильи облака по ветру, а с Ильи - против ветра». Вот тебе и пословица. А ты мою примету на грозу помнишь?

– Про маленькое облачко?

– Да! Ну, так будет гроза?

– Нашел-нашел! Вон оно горкой стоит.

– Верно! Часам к четырем гроза соберется. А еще, глянь-ка, сколько в тени стоим, а ни одного комара не видно.

– Просто удивительно!

– Не удивительно, а правильно. Они с Ильина дня кусаться перестают. Запомнил?

Когда входили в дом, дед сообщал бабушке:

– Сережа определил, что гроза будет.

– Ну, вот, – ворчала бабушка, – нужна она нам?

Бабушка очень боялась грозы, и, как все деревенские старушки, была почти равнодушна к вспышкам молний, но всегда вздрагивала от раскатов грома. При приближении грозового облака, она ставила табуретку между печкой и стеной в самом темном углу дома и садилась туда прятаться. А я, как только слышал отдаленные раскаты грома, говорил бабушке:

– Бросай дела и иди прячься!

 

И, наконец, приходила Смоленская. В Воскресенском был престол. В этот день в нашем доме с утра кипела работа. Анна Петровна Чебурина, а иногда еще кто-то из родственников приходили помогать бабушке готовить пироги и разные закуски. Приходил и мой младший двоюродный брат Паша Чебурин, с которым мы постоянно забегали на кухню, подгоняемые удивительно вкусными ароматами, и спрашивали: «Скоро?», «Скоро?»

За несколько лет сложилась традиция, после обмазывания заварным кремом, выпеченных для приготовления большого праздничного торта, коржей, большýю кастрюлю с остатками крема отдавать нам. Мы с Пашкой ели этот крем большими ложками. Потом нам доставалась целая сковородка печеной антоновки. А, когда от приготовления пирогов оставалось тесто, его ставили в печь, раскатав большими лепешками на противне. Такие лепешки назывались жарёшками. Для нас с Пашкой они были вкуснее любых пирогов. Мы с ним до сих пор иногда вспоминаем эти счастливые дни нашего детства и тот удивительный заварной крем.

Днем, когда работа на кухне завершалась, к приему гостей подготавливали комнату. Из светелки выносили кровати, этажерку, тумбочку, а с кухни переносили один дополнительный стол, второй приносили со двора, третий и четвертый делали, накрыв расстояния между столами широкими досками. Столы составляли буквой «П». Вдоль самых длинных сторон стола укладывали на табуретки длинные доски, чтобы сделать лавки. Предполагалось, что все стулья, находящиеся в доме, тоже будут заняты, а потому дополнительные стулья приносили соседи.

Во второй половине дня дом наполнялся гостями, которых было столько, что потом все удивлялись, как это им удалось так удачно разместиться в небольшой горнице. Это был праздник, почти такой же, как и на Петра и Павла у Чебуриных. Сколько тостов, песен, радостного общения! Сколько пирогов, сладких ватрушек, тортов!

В этот день дед снова курил на крылечке папироску из праздничной пачки.

 

Еще несколько дней после Смоленской мы ели, приготовленные в изобилии, пироги, а бабушка варила мясной суп из оставшихся после приготовления фарша «мослов».

– Скоро заговенье на мясо, – сообщал дед, – Надо подъедать, что в погребе-то осталось. Вот придет Успенский пост – будем грибы, да горох есть.

– Ты опять начинаешь? – возмущалась бабушка, – Чай, Сережа - ребенок еще, отдыхать приехал, а ты его своими постами голодом заморить хочешь! Лучше про Спасы расскажи, а то я всегда забываю, когда какой.

– Чай, знашь, что первой-от медóвой? Мед-от всегда, коли погода есть, качаем четырнадцатого. И пост, аккурат, в этот день начинается. Кто, дак говорит, что в этот день Русь крестили. А я еще мальчишком помню, что в медовой Спас по колодцам да родникам крест опускали. Смеялись, дескать первый Спас – мокрой. А девятнадцатого – Преображение, яблочный Спас. Вот с этого дня я яблоки ем. В старину, ведь, до яблочного Спаса их не ели. Схватишь, было, в детстве поспевшее яблочко, дак от матери так влетит! До яблочного Спаса – грех! А двадцать девятого третий Спас – хлебной. Пироги пекут. Слыш-ко, Артемьевна, пирог-от не забудешь с мясом испечь?

– Так, пост же?

– Да он уж к тому времени кончится. Двадцать восьмого – Успенье. Успенский пост всего две недели.

– А Спасами-то они почему называются?

Дак, потому что со Спасителем связаны, с жизнью Его. Первой уж не помню; второй, коль хочешь, дак из Евангелия о Преображении вам прочитаю; а третий… Тут история интересная. Коли коротко, дак умылся Христос, полотенцем вытерся, и на полотенце Его Лик отобразился. Вон, гляди в божницу-то, икону видишь? Спас нерукотворной. Это ведь…

– Ну, хватит-хватит! Не морочь ребенку голову. А то верующим сделаешь – всю жизнь ему испортишь.

 

Я воспринимал дедовы рассказы о вере, как интересную сказку, или почти, как сказку, но однажды (точно помню, что было мне тогда 11 лет, шел 1967 год), почему-то попросил:

– А научи меня молиться Богу!

Дед нисколько не удивился такой просьбе, и тут же спокойно сказал:

– Складывай пальцы вот так, а теперь клади крест: сначала на лоб, потом на живот…

Но, тут же, раздался грозный окрик бабушки:

– Я тебе научу! Вот я тебе научу! Ишь, чего удумал! Хочешь, чтобы его из пионеров, а то и из школы исключили? Соображай!

– Да, – согласился дед, – это верно. Всю жизнь ждал, что за коммунистов умирать придется…

– Поговори! Поговори еще!

– Ладно. Ты уж, там, в Москве не рассказывай никому, что я тут про нашу родню тебе говорил. Ну, то, что род наш до революции очень богатой был. Ведь нашим предкам в Самаре самые лучшие два двухэтажных дома принадлежали, на самом высоком месте стояли. Мать моя, твоя прабабка барыней жила, а дед мой – Бедрин такими капиталами ворочал, на всю Волгу был знаменит. Другой наш родственник, Русейкин, золотыми приисками владел. По бабушкиной линии – пароходчики были…

– Ну, что ты опять разговорился, старый! – возмутилась бабушка.

– И то верно. Говори лучше – дед речник, а кто прадед – не знаю.

 

Главная страница

 

 

Литературная страница