За грибами

 

 

 

 

 

 

– Ложись спать, – ворчит дед, – завтра разбужу рано.

Утром решено идти за грибами. Хоть самая грибная пора еще не наступила (сейчас конец июля), но вчера “Аннин зять Валер пóлну корзину белых из-за реки притащил. Бает1, что далёко и не забирáлсь”. Совсем недавно мы с дедом также соблазнились на спиннинговую рыбалку, когда этот же “Валер” на Долгом озере поймал на спиннинг семь щук. А наш улов составил только две щуки. Правда мы поймали тогда много сорожек и окуней. Рыбу мы потом ели целых три дня.

– Чего уселся у телевизора, выключай, всё одно и то же кáжут.

– Да я программу “Время” жду, хочу новости посмотреть.

Какая тебе еще “Время”, выключай, скоро девять часов ночи! Сейчас милиция придёт, свет в окнах увидит. Скажут: “Вы почему не спите? Самогон гоните?”

Я выключаю телевизор и иду спать в сени. Там на большом сундуке лежит матрас. Поскольку крышка у сундука полукруглая, по бокам под матрас подсунуты две доски. Над этим ложем подвешен марлевый полог. Стена у сеней дощаная с дырами, лежишь, словно на улице. Время от времени обдает свежим ветерком. Если кто-то шагает по проулку, то шаги слышны издалека. А, кроме того, можно задрать марлю и примкнув к отверстию в доске, где раньше был сучок, посмотреть, кто идет.

Спать совсем не хочется, да и в сенях, где всего одно маленькое окошечко у двери, еще светло. В деревне ложатся рано, но и встают рано. Однако, многие еще не спят. Из центра села доносится негромкая музыка – это молодежь собралась на танцплощадку. Вот протарахтел мотоцикл, а вот странный хриплый звук с высокими нотами, похожий то ли на ругань женщины, то ли на лай собаки – это на автостанции диспетчер делает какое-то объявление.

Думаю, что, и дед еще не спит, прислушиваясь к звукам, доносящимся в открытое окно в комнате, сквозь металлическую противокомариную сетку. Слушает и, представляя, что происходит в селе, дает объяснение каждому знакомому мирному звуку. Они расслабляют, успокаивают. И вот раздается, наверное, самый спокойный, самый приятный нам обоим звук – звук глухо работающего двигателя самоходки2 и долгий протяжный гудок. Наверняка мысли мои и деда в этот момент абсолютно одинаковы: “Снизу идет, требует, чтобы мост разводили”. Мы оба представляем себе белую самоходку на голубой воде, оба вспоминаем колёсные красавцы пароходы-тихоходы. Мне еще посчастливилось в раннем детстве несколько раз поплавать на таких… Из туманных воспоминаний остались в памяти лишь широкие полукруглые палубы, медленно проплывающие за бортом берега и частые-частые удары плиц водяного колеса. И вот, я уже вижу во сне, как, обходя мели, пароход прижимается к крутому берегу так, что ветви берегового тальника порой скользят по палубе; белые облака и голубое небо отражаются в воде… Вода кружится… кружится

Просыпаюсь я от голоса деда:

– Пошли! Хватит вылеживаться-то! – говорит он, приподняв край полога, – и так уж проспали.

Я смотрю на свои ручные часы. Время 4 часа утра.

– Вставай-вставай. Это у вас в Москве только к пяти рассветет, а у нас уже светло.

– С чего ты взял, что в Москве через час рассветет? – спрашиваю я спросонья, нехотя сползая с сундука.

– А я календарь смотрел, там время восходов по Москве стоит.

– Странно, всего ведь 600 километров на восток.

– Да на север верст 200, – прибавляет дед. – Ты… вот что… Ты вчера вечером слышал, как самоходка гудела, снизу шла?

– Слышал.

– А, как буксир чего-то тащил?

– Нет, уснул видно. А, может, это уже приснилось тебе?

– Вот, я и спрашиваю! Ну, давай одевáйсь и айда в зарекý! Лодку-то, где приковал?

– Под оградой3.

Угором4 пойдем?

Угором.

Одеваемся. Вместе, почти синхронно, наматываем портянки и обуваем кирзовые сапоги. Без сапог в лесу нельзя – змеи.

Мы взяли себе по корзине, в корзины положили ножи и завтрак: хлеб, соль и варёные в крутую яйца.

Хорошá корзина. Твоя? – спрашиваю я деда.

– Нет, Сметанинская. Я такую не сплету. Мои корзины лет на 20 – 25, а этой уж, поди, все 40, а как новенькая. Здóрово Сметанины плели, у них вся семья – корзиночники. А сейчас что на базаре продают? Корзины? Да они уж через три года начинают разваливаться! Халтурщики! Ну, ничего! Вот скоро тальник подойдёт, станет не ломкой, и мы с тобой по корзинам подряд возьмем. Погодь маленько!

Мы выходим на крыльцо, дед очень медленно вставляет ключ в замок. Запирает он его с молитвой на ограждение дома от пожара и лихих людей. Вот молитва прочитана, замок, двери дóма и калитка перекрещены, можно идти .

– Я тебе говорил, что стóит, перед тем как в лес идти, 20 раз Богородицу5 прочитать, и ни одной гадюки, и даже ужá не увидишь? Не подходят к тебе змеи и всё! Меня мужики на покосах часто спрашивали: «Володьк! Почему от тебя все змеи бегут?»

– Говорил.

– Ну, дак, читал?

– Не.

– А, чего? Почитай, пока идем, дак.

Дед змей совсем не боится, знает их повадки, может отпугнуть, а, если почувствует агрессивный настрой ядовитой змеи, то может и убить ее за одну секунду расщепленной веткой.

Мы проходим мимо старого здания больницы, переходим главную улицу села. Здесь начинает разворачиваться стройка. Будут строить больницу. Строительные работы заденут футбольную площадку, называемую в селе стадион. Здесь не только играют в футбол, тут проводятся массовые гулянья в большие праздники, устраивают конкурсы и аттракционы, особенно в конце июня, когда празднуют “День советской молодежи”. В этот день все на стадионе, и стар и млад. Одни меряются силой на аттракционе «молот», другие играют в городки, шахматы. Конкурсы, песни, танцы, и… мороженое! Это, наверное, единственный день, когда в село привозят это чудо – мороженое. Очередь за этим лакомством стоит постоянно. Жалко стадиона!

– Не грусти! Перенесут, куда не-тó в другó место – говорит дед, словно читая мои мысли. Он идёт молча, видимо думает, что я твержу про себя слова молитвы “Богородице Дево, радуйся…”. Молитвам он с детства учит меня, но осторожно, понемногу, чтобы не сделать это учение слишком тяжёлым. Мне становится, почему-то, совестно, и я начинаю читать зазубренный текст. Но дед не может и не хочет долго молчать.

– Вот, пошли мы раз ловить6 на Долгое7 с Шагиным. Что же? У него собака-кутенок. Бестолковой! Поймает ящерицу и ну ее лапой! Играет. Я говорю: “Саньк! А ведь кутенка-то змея укусит. Поймает змею и начнет так же играть”. А Санька: “Ничего не будет”. Пришли на Долгое. Ловим. К обеду смотрю, Санька идет, плачет: “Кутенка-то змея укусила. Помирает. Лёг на каки-то жёлты цветы спиной и не откликатся”. Я говорю: “Не плачь. Садись уху хлебать. На цветы же лёг? Это люди долго на знахаря учатся, а у собак эти знания с сучьим молоком передаются. Выправится.” Санька бат: “Не даром тебя знахарем считают”. Поуспокоился он. Поели, снова пошли ловить. Глядь, кутенок-от прибежал. Вылечилсь от этих желтых цветов. И уж с тех пор ни с ящерицами, ни с какой другой ползающей тварью не играл.

– Так, что ж это за цветы-то были?

– А не знай… Вон - спасительница растет.

– Где?

– Да вот она!

– Это ж куриная слепота.

– Слепота слева. Выдерни с корнем ту и другую и посмотри. Убедилсь? У слепоты корень рыхлый, метелкой, а у спасительницы морковкой. Цветы не трогай, ядовитые они.

– А почему спасительница?

– Когда Кайзеровские банки-то прогорели… А, ох, сколько народу богатого там деньги держало: процент-от Кайзер самый высокий дал. А тут - Первая Мировая! Народ добровольцами на фронт уходил, немцев бить, Россию защищать. А вскоре охладели все, уж никому не хотелось непонятно за что воевать. Жизнь ухудшаться стала. Всё дорожало. Две связки воблы на копейку уж не купишь, как в 1913-ом. То с одним товаром перебои, то с другим. Ни табаку, ни чаю. И на фронте, бают, не ладно. Инвалиды, нищие в солдатской форме появились. А погибших сколь! Ну, и стали люди отказываться на фронт идти, значит. Какой там фронт, тут-то работать кто будет? А как откажешься? Вот и спасались этой травой, кто знал. Если есть ранка на руке, потри ее цветками спасительницы, через час руку раздует страшно. Иди к врачу, только скорее, потому что к вечеру всё пройдет. Али съешь два цветка – через 2-3 часа температура под сорок, дуй к врачу. Что врач? Сидит фельдшер, ведет прием: “Какая-то инфекция! Может у него туберкулез или сифилис. Давно это у тебя?” “Ох, давно!” “Негоден!”. А ты на следующий день здоров. Тогда ее спасительницей и прозвали.

– Так может и в 41-ом кто-нибудь так же?…

– Нет. Другó время было. Там на фронт лучшие уходили, сами. Да и врачи-то уж пообразованней стали.

Мы идем по дощаному тротуару. В некоторых местах он настолько широкий, что мы идем рядом, плечом в плечо. Сапоги глухо ударяют по влажным от росы доскам. Интересно, что доски тротуара светлые, еще не мокрые, на них сплошным слоем в несколько миллиметров видны шарики росы. Эти шарики лопаются при каждом нашем шаге, и сзади на досках остаётся много мокрых следов. На траве, словно иней, такой же белый слой водяных шариков.

Подходим к реке. Останавливаемся и несколько минут смотрим на простор с высокого обрывистого берега Ветлуги. Высота берега здесь 26 метров, это один из самых высоких яров на Ветлуге. От воды поднимается пар, на воде гладь. Лес на другом берегу реки отражается в воде, как в зеркале. Отражается и край солнца, показавшийся из-за леса. Красота!... Замечаю, что дед чему-то улыбается, вглядываясь вдаль.

– Солнышко умывается! – поясняет он.

Слева в полутора километрах виден понтонный мост. Сейчас он разведен, а выше моста медленно двигается белая самоходка.

– Может та, что ночью вверх прошла – снова читает мои мысли дед.

Еще выше по правому берегу реки видны дома Воскресенского, Уколова, Чернышихи, антенны в Бахарихе. Поворачиваемся в другую сторону – там Левиха, Калиниха, Задворка. Блестит, отражая свет только что выплывшего из-за леса солнца, крест на куполе церкви в селе Богородском. Видно над деревьями и полуразрушенный купол, а ведь он в 11 километрах от нас. Воздух удивительно прозрачен. Купол с крестом еще не в дымке, а на каком же расстоянии то, что подернуто голубым?…

– Пойдем, что ли? – тихо говорит дед, словно боясь нарушить эту величественную тишину. Теперь идем медленнее по самому краю высокого обрывистого берега Ветлуги. Внизу лодочная станция. Там ставят хорошие дорогие лодки, почти все металлические, с моторами. За такую стоянку надо платить. Наша деревянная лодочка заперта метрах в 300-х ниже по течению, под кладбищем. Подходим к кладбищу.

– Покой, Господи, души усопших раб Твоих.говорит дед, крестясь и оглядываясь на меня. Я тоже крещусь.

– Вот, Сережа, я помру, дак памятника мне не ставь. А поставь крест и напиши: “Владимир Иванович Виноградов. Проработал на речном флоте 30 лет”. Ну, якорек бы еще хорошо на цепочке повесить. Пойдет человек по кладбищу, увидит, помолится.

– Когда помирать-то собрался? – спрашиваю я.

– А, вот я тебе расскажу…

Но что-то отвлекает внимание деда. Он останавливается и смотрит вглубь кладбища.

– Вон там могила Макарунина. Давно не бывал. А вот здесь сам надпись прочитай.

Дед чему-то, то ли улыбается, то ли удивляется. На могиле чугунный литой памятник в 2 метра высотой. Отлиты большие буквы: “1805-1898. Здесь покоится девица 93-х лет ….”

– Жила целомудренно.

Я указываю деду на одну из могил. На ней растет несколько подберезовиков.

– Могильники – говорит дед, – их и в лесу-то никто не берет.

Подходим к другой могиле, на ней венок и еще свежая земля. Дед снова на мгновенье останавливается:

– Ах, Колька-Колька, зачем же тебя здесь у реки-то?… – и, поворачиваясь ко мне, поясняет: – Утонул!

Выходя с кладбища, снова крестимся. Спускаемся к воде. Тут к большому упавшему с обрыва дереву прикованы цепями дощаные лодки. Я открываю замок, снимаю с цепи только одно кормовое весло и разворачиваю лодку бортом к берегу, предлагая деду сесть на среднюю лавочку.

– Не столкнёшь ведь! – ворчит дед.

– Столкну!

– Ну, валяй!

Дед усаживается в ботник, а я разворачиваю лодку кормой к берегу, и, уперев весло в песок ступаю на кормовую лавочку. Вертлявый ботник сразу начинает накреняться, я быстро сажусь на лавочку и выправляю крен, опустив кормовое весло в воду.

– Лихо! – одобряет мои действия дед.

Начинаю, не спеша грести к противоположному берегу. Там тайга. Предуральская тайга не такая, как в Сибири, хоть хвойные породы деревьев здесь и преобладают, но лес тут еще смешанный, и, местами очень густой. Сопок8 нет, зато грив с логами9 не сосчитать.

Ширина реки у яра под оградой совсем небольшая: всего метров сто сорок – сто шестьдесят. Через считанные минуты будем уже в лесу.

– Так, что ты хотел мне рассказать? – спрашиваю я.

– Про что?.. А-а! Это во время войны было. Такой удивительный человек встретился - прозорливой. Всё видел, что с тобой будет! Брат Сергей уже воевал, старший Александр врачом служил, я уже знал, что, как работу по военному заказу закончим, и меня призовут. А он говорит: “Ох, какая, Володя, у тебя жизнь долгая, всех друзей своих переживешь”. Я ему: “Что мелешь? Мне на фронт идти, да брюхо у меня болит – язва”. А он своё: “Не только друзей переживешь, но и жён своих. Да-да. Первая жена у тебя умрет в 62 года. Со второй 20 лет проживёшь. Жить с ней будешь плохо, в разлад. Разойдёшься с ней. А вот третью свою жену очень будешь любить, и жить с ней будешь душа в душу, но не долго. И ее переживёшь. Затоскуешь тогда. Время начнется плохое, страшное. Ты, вот, что… Ты больше ста лет не живи! Там плохо будет.” Ну, что же… Артемьевна, верно, умерла в 62 года. И с Анной он, похоже, угадал. Так, как думаешь, жениться мне в третий раз или подождать?

– Решай сам.

– В народе так говорят: «Первая жена от Бога, вторая от людей, а третья от чёрта». Бери левее…

Наша легкая лодочка причаливает к лесному берегу как раз в том месте, где к большому упавшему дереву прикованы две дощаные лодки.

– А мы, оказывается, не первые. Сейчас пойдем на срезанные ножки белых смотреть, и достанутся нам всякие могильники, – шучу я.

– Спать надо меньше! Молодежь - вечером не найдешь, утром не добудишься. Ну, пошли с Богом!

Я пропускаю цепь сквозь отверстие в кормовом весле, обматываю конец цепи вокруг ствола и запираю замок.

Лес всего в нескольких метрах, но чтобы войти в него, нужно пробраться через плотные заросли тальника и невысокие кусты ежевики. Созревших ягод еще немного, кое-где ежевика только цветет. Но я все же успеваю на ходу сорвать несколько “черных малинин”.

– Пойдем в Левинский выгон10, – говорит дед, бодро шагая впереди меня, – Тут грибов нет.

– Да. Погоди-погоди, смотри, вон белый у елки. А, вон еще один…

– Случайно. Тут грибов и не было никогда.

– Вот и все, небось, так думают. Поэтому и бегут от реки в чащу. Сюда никто и не заглядывает. Обожди, я в этот ложок загляну.

– Не лáзий! Вляпаешься там в ….

– Пока дед ворчит, я быстро ныряю в овражек и через несколько секунд выхожу оттуда с двумя белыми и подосиновиком. Дед даже не смотрит на грибы, и я больше не делаю попыток ослушаться его. Быстро шагаем по тропе через большую поляну.

– Что ж, тут и не косили что ли? – удивляется дед. Входим в настоящий, дремучий лес. Есть в этом лесу и лисы, и волки, и рыси, и медведи, и кабаны. Но зверь обычно боится человека, избегает встречи с ним. Наибольшая опасность для грибника - гадюки.

Почва в лесу имеет форму огромных длинных волн. Многокилометровые и узкие, всего в 30 метров шириной, овраги чередуются с такими же возвышенностями. Такие овраги называют логами, а возвышенности – гривами. Если земля на гриве очень сухая, то лучше для поиска грибов спуститься в лог, там влажно. Если в логе появляется вода – надо подниматься на гриву, или идти по другому логу. Очень удобно, собирая грибы и перекрикиваясь, идти по соседним логам. Если же идешь по соседним гривам, можно даже видеть друг друга, но есть опасность оказаться вдруг разделенными водой в логе. Мы же избрали самый безопасный способ, мы двигаемся по одному логу вдвоем, дед по правой его стороне, а я - по левой.

Грибов немного. Чаще других попадаются подберезовики.

– Могильники не бери, – предупреждает мои порывы дед – Ну-ко их к шуту11!

– Может, в другой лог перейдем?

– Пошли!

– В соседнем логе то же самое. Мы ходим уже около часа, а наши корзины наполнились лишь на треть.

– Сейчас папоротники пойдут, – говорит дед, – Там и наберем.

– А, как ты думаешь, папоротник цветет?

– Знамо, цветет! В ночь с 6-го на 7-е июля цветет, и всего час. Сам-то я не видел, но говорят, что смотреть страшно. Гляди ко! Грибы!

Впереди на склоне почти в одну линию вытянулись пять белых грибов.

– А вот еще! И еще! Пожалуй, здесь наберем.

– Тут вода, давай подниматься на гриву.

На гриве тоже много грибов. Сосредоточенно собираем их молча. Не проходит и получаса, а наши корзины заметно тяжелеют. В логу слева и в логу справа теперь тоже вода. Мы проходим еще немного вперед и видим, что лога впереди сходятся вместе. Вода преграждает нам дорогу.

– Надо идти назад.

– Надо, – говорит дед, – если конечно… Неладное место… Грибы, поэтому и попадались.

– Почему неладное? Вон сколько грибов набрали. Теперь можно и домой.

– То-то и оно…

– Ой, смотри, дед, как это может быть? И сзади лога сошлись, и в них вода. Мы что же, на острове? Но ведь по воде мы не шли.

– Верно, не шли. Да, не суетись ты. Сколь ни ходи, а сухой дороги не найдешь. Ну, если хочешь, обойди “остров”, он небольшой. Через пару минут сюда же придешь. Лучше давай сядем вот здесь у дерева и поедим.

– Не пойму я что-то, что происходит?

– А, ничего, садись и ешь. Корзины полные, сейчас домой пойдем. Соль-то взял?

Мы сидим у высокой сосны, посыпаем солью очищенные яйца и разговариваем. Солнце уже под большим углом к горизонту. Дед как-то умеет по этому углу определять время.

– Как думаешь, – спрашиваю я его, – который час?

– Пол восьмого, – отвечает он, даже не взглянув на солнце. Я смотрю на часы: семь двадцать пять.

– Пошли, пошли, – вдруг торопит дед, – времени много потеряли.

– Куда ж идти-то? Вода кругом.

– Идем прямо.

Я с удивлением смотрю вперед. Там, где только что была вода – совершенно сухая трава.

– Да, как же это? – удивляюсь я.

– Идем-идем, поторапливает дед, нам сегодня еще дровами заниматься.

И только когда выходим к берегу реки, где невдалеке видна на берегу наша лодка, говорит:

– Ну, вот, к воде вышли… Теперь уж мы сами по себе. Видал, как леший куражится?

– Да, что ты? Какой леший?

– А такой! Ты думаешь, там вода была? Не было ее. Потому и трава сухая осталась. Вода нам лишь мерещилась. Грибами он нас заманивал, а когда заманил, увидел, что мы не нервничаем, сели себе поесть. Плюнул он, да дальше пошёл. А, может, перепугалсь, что мы перед едой молитву читать станем, и убёг. Всяка нечисть молитвы боится.

– Да у тебя целая теория.

– А что, воды не было?

– Была!

– Ну, и можешь ты это как-то объяснить?

– Не могу! Просто сказка какая-то!

– Вот то-то и оно! А это за рекой часто бывает. Ты запомни!

– Запомню.

Мы снова плывем через Ветлугу. Приковываем лодку чуть ближе к лодочной станции. Отсюда до дома путь немного короче.

Поднимаемся в гору.

На улицах села людно. Некоторые сельчане просят: “А ну, грибники, покажите, что набрали! Ба! Надо завтра и мне за грибам. В зарекé были?” “В зарекé”.

 

Что за край такой чудный! Лешие заводят, папоротники цветут, а трава эта - “спасительница”, известна ли науке?

 

 

 

 

 

 

Рассказы

 

Главная страница

 

Литературная страница