Пчеловоды

 

 

 

 

 

 

1

Самый разгар лета. После небольшого ненастья погода установилась солнечная и очень теплая. Даже ночью температура не опускается ниже 20 градусов, а днем доходит до 37.

– Вода, небось, в реке прогрелась? – то ли спрашивает, то ли предполагает дед, – рыба-то, поди, совсем не клюёт. Не видал, сидят рыбáки на реке, али нет?

– Сейчас никто не сидит, а утром лодок пять метрах в пятидесяти от берега стояло.

– Сидят просто так, ничего ведь и не ловят. Разве, пару подлещиков[1], да подъязков1Крýпна рыба в такý погоду не ловиться.

– Может, всё от снасти зависит или от насадки?

– Ничего от неё не зависит! На реке в эти дни рыбáкам делать нечего, вот на озере – берёт. И щука[2], и окунь2 на блесну идёт, и сорог[3] на ýду натаскаешь... Эх, бывало в молодости, уйдёшь на озеро… А сейчас стáрой я стал, Серёжа! Стáрой, да глухой! О! Идёт кто-то!

– А, как ты узнаёшь, что идут?

– А цепочка у калитки звякнула. Теперь слушай, скоро ли щеколда у дверей в сени брякнет. Если скоро, значит быстро идут, молодой кто-то, а если нет – старуха кака-нибудь… Да, что это как быстро? Ведь это бегом кто-то бежит!

Дверь в избу открывается, и на пороге появляется запыхавшийся мужчина. Все лицо его лоснится от пота, а в глазах застыла боль и мольба. Сразу ясно, что у него случилось несчастье, и помочь может только дед. Обычно при входе в чужую избу в селе принято спрашивать: “Можно? Здравствуйте….”, но вошедшему сейчас не до соблюдения деревенского этикета. Увидев деда, он облегченно вздыхает:

– Слава Богу, дома! Владимир Иванович, он у меня как вылетел,… я его водой,… а он на дерево!

– Кто?

– Ну, рой-от!

– Ясно, – говорит дед, быстро вставая со стула, – Иди домой, Михал Петрович, я сейчас роевню возьму и приду. Если увидишь, что опять лететь хочет - брызгай водой!

– Спасибо, Владимир Иванович! Бегу!

– Эка невидаль! – удивляется дед, быстро переодеваясь, – во второй половине июля роятся! О сю пору и не бывало эдакого никогда. Июнь, вот когда у нас самое роение идет. Знать погода долго хорошая простоит. Подай-ка мне с полатей сетку- то, да резинки с этажерки из ящика. Так, щетку взял, маску, да маточник еще надо. Тебе охота со мной?

– Я боюсь! Там целый рой на дереве, как облепят всего…

– Да, они, когда роятся, не кусаются.

– Ну да?

– Ладно, я побёг. Охота, так приходи. Знашь, где он живет?

– Знаю!

Но перед тем как выйти из дома, дед на несколько секунд подходит к иконам, крестится, тихо проговаривая: “Господи, благослови раба твоего Владимира…”, он шепчет еще что-то, но остальных слов молитвы мне не слышно. Потом уже у дверей строго обращается ко мне:

– Ты, слышь, не шляйся сéдни, посиди ка дома, да у нас за пчёлам поглядывай. Как бы и у нас рой-от не улетел. Ох, осматривать надо, осматривать!

Оставшись дома один, я первым делом решаю выйти в огород и проверить, как ведут себя пчелы. У каждого из семи ульев останавливаюсь ненадолго, заглядываю со стороны летка на раскрашенные разноцветными узорами, а порой какими-то фантастическими цветками, ульи. Дед сам выдумывал эти узоры и цветы, сначала рисовал их на бумаге, а потом переносил рисунки на летковые стенки ульев. Все рисунки разные. “Так пчеле легче ориентироваться, свой дом находить”. Я наблюдаю за поведением пчел. Всё, как будто, нормально: одни пчелы вылетают из узкого и длинного летка, другие возвращаются назад со взятком. Я знаю, что улей живет по своим строгим законам, есть там чёткое распределение труда. Это рядовые труженицы - рабочие пчелы летят сейчас собирать нектар и пыльцу, они же с драгоценным грузом возвращаются назад, тяжело жужжа. Вот какая-то смешная пчела, прилетела явно на легке, но в улей не входит, ползает кругами по доске у летка и жужжит на разные лады, - это пчела-разведчица, она нашла где-то поляну с полными нектара цветами и теперь зовет с собой группу пчел, будет показывать им дорогу, а в своем танце она передает информацию и о том, большая ли поляна, и о том, далеко ли лететь, и о том, сколько пчел она с собой приглашает, - чудеса! Вот пчелы-санитары вытаскивают из летка умершую в улье родственницу: видимо где-то в промежутке между рамками произошел несчастный случай, может быть, отвалился кусок сот и придавил несчастную, так как отжившая свой срок пчела перед смертью всегда сама улетает из улья. А это, что за пронзительное противное жужжание над головой?… Пора убегать, это пчелы-охранники заметили меня - непрошеного гостя. Я, наклонив голову и опустив руки, быстро делаю несколько шагов в сторону. Ни в коем случае нельзя махать руками, иначе пчела-охранник от пугающего жужжания перейдет к атаке. Все стихло, только кузнечики стрекочут в траве. Солнце светит ярко, и ветра почти нет. Как должно быть хорошо сейчас на озере! Но дед просил быть дома… Возвращаюсь в избу.

Большой ýгольный самовар еще горячий. “Не выпить ли чашечку чая?” Я направляюсь в кухню, но, дойдя до печки, вдруг останавливаюсь Мне показалось, что теперь и я слышал, как звякнула цепочка у калитки. Теперь надо, по дедовому методу, проследить, скоро ли ударит по двери щеколда в сенях. Очень скоро!… Это явно не дед,… это снова кто-то бежит. Дверь в избу быстро открывается, и в комнату буквально вкатывается полный невысокий мужчина в соломенной шляпе. Это дедов друг-приятель с соседней улицы, тоже пчеловод:

– Владимир Иваныч! Вла… Привет, Серёж! – здоровается, он со мной, – А где дед-от? У меня ведь рой на липе сидит!

– Он к Михал Петровичу пошел рой снимать.

– Какому Петровичу? Ты знаешь, где тот живёт?

– Знаю.

– Веди скорей, веди, ми-ила-ай! Вот беда-то, вот беда-а-а!…

Мы быстро выходим на крыльцо, я запираю двери.

– Шевелись, Сереж, шевелись! – торопит меня пчеловод, – сейчас бегом побежим, улетят ведь!

Мы идем по проулку быстрым шагом, каким обычно ходят горожане, но здесь этот шаг называется “бег”. На нас удивленно поглядывают, встречающиеся люди. У них в глазах явно читается вопрос: “Что случилось? Не пожар ли где?” Так быстро в деревне не ходят.

В прошлом году, когда я гостил у деда, мне захотелось сделать так, чтобы никто из местных жителей по внешнему виду не смог узнать во мне горожанина. Я постригся в местной парикмахерской; сильно загорел; ходил в дедовой спецовке, как и многие деревенские мужики; говорил только на местном диалекте, но ничего не помогало: все и всюду, почему-то сразу узнавали, что я из города. И только, когда я стал расспрашивать всех: “Как вы определяете, что я – городской?”, мне все стало понятно. “Ты не идешь, а бежишь. Эдак только городские носятся”, – отвечали мне.

Мы “подбегаем” к дому Михаила Петровича, открываем калитку. Я обращаю внимание, что калитка запирается крючком, согнутым из толстой проволоки, а над крючком прибит позеленевший медный лист. При открывании калитки, медь колоритно звенит от удара крючка. “Ай, да Михал Петрович! Хорошая «сигнализация». Наверно, уже знает, что гости идут”.

Я захожу в дом первый, прохожу по широким сеням и открываю дверь в избу:

– Можно?

Дед и хозяин дома уже управились с пчелами. Видимо все прошло удачно, а потому теперь они сидят за столом и отмечают спасение роя. На столе нехитрая закуска и початая поллитровка.

– А, Сережа! Опоздал, всё уже сделали. О, Кузьма Иваныч! Заходи, только тебя и ждали, садитесь ка.

– Недосуг мне! Владимир Иванович, я ведь за тобой: рой-от на липе сидит! Хозяйку оставил водой брызгать. Айда снимать! – скороговоркой произносит Кузьма Иванович.

– Куда ж я пойду? Я уж вина выпил, мне после вина к пчелам нельзя, зажрут ведь!

– Владимир Иваныч, не откажи, на тебя вся надёжа! У тебя ведь всё собрано уж, всё здесь.

– Будь она неладна! – странно ругается дед, вставая из-за стола.

Дак что, пойдешь что ли? – словно удивляется Михаил Петрович.

– А что ж? Надо идти! Куда я картуз-от повесил?

Через минуту мы втроем таким же “бéгом” направляемся к дому Кузьмы Ивановича. Я несу роевню, сетки, скребки, щетки и прочую пчеловодную утварь, которая должна сейчас понадобиться.

– А высóко рой-от сидит? – интересуется дед.

– А, пожалуй, высóко… – как-то задумчиво отвечает Кузьма Иванович, – Как я туда с моей комплекцией заберусь? Меня и лестница-то не удержит.

– И я по лестнице высóко не полезу, – предупреждает дед, не убавляя шага.

– Да? – удивляется Кузьма Иванович. Мы проходим молча метров двести.

– Да,… – вдруг нарушает молчание Кузьма Иванович, – а ведь придется нам Сережу с собой брать.

– А, пожалуй, придется…– соглашается дед, – сетка-то пчеловодная еще одна у тебя найдется?

– Имеется.

Тут только я начинаю медленно догадываться, какую работу мне будет предложено выполнить. От этой догадки холодок пробегает по спине. Я соображаю, какую бы найти причину, чтобы отказаться от верхолазных работ в окружении нескольких тысяч пчел, но уже поздно… Мы пришли. Калитка у Кузьмы Ивановича, как я успеваю заметить, тихая, при открывании не издает ни звука. Зато после первого же шага во двор, на нас с громким лаем бросается небольшая дворняга. Понятно, тут сигнализация другой системы.

Цыц! Не до тебя сейчас, милой! – говорит собаке дед, и пес, словно понимая сказанное, сразу же замолкает, отходит в сторону, и уже не обращая на нас никакого внимания, спокойно ложится у крыльца.

Во дворе стоит специфический “аромат” – в этом доме держат корову.

– Облачайтесь здесь, я в огород…– торопиться Кузьма Иванович.

– А сетку-то для Сережи? – напоминает дед.

– Да-да, сейчас принесу.

Я понимаю, что положение для меня безвыходное, все-таки придется залезать на дерево и “огребать” там пчел в роевню. Оглядываюсь по сторонам, не растет ли где цветущий одуванчик. (Если натереть цветком одуванчика руки, то пчелы, даже ползая по рукам, кусать не станут).

Мы уже одели сетки, спецовки, резинки на запястья рук, чтобы пчелы не заползали в рукава… Входим в огород…

– Слава Богу, пришли наконец, – встречает нас хозяйка. Она стоит на невысокой лестнице приставленной к толстому стволу старой липы, – Тебя только за смертью посылать!

– А что рой-от так низко сделалсь?

– А сполз!

Я с облегчением замечаю, что совсем рядом с липой наметана небольшая копенка сена. В случае чего, падать будет не больно. Рой полушаром сидит на стволе дерева. Диаметр этого шара почти полметра. Одни пчелы взлетают с него и кружатся рядом, другие постоянно садятся.

– Матку защищают, – поясняет дед, – там внутри матка. Нам еще выяснить надо: молодая она или старая.

– Зачем? – удивляюсь я.

– А затем! Что толку, если мы просто рой огребем, да в улей посадим… Ну, он завтра улетит. В улье две матки появилось. Вот семья и делится надвое: половина с одной маткой улетит, половина с другой останется. Пчелы-разведчицы нашли где-нибудь в лесу дупло, да другим рассказали: место, мол, есть хорошее, куда улететь можно. Или пчеловоды, за чужими роями охотники, где-то рядом улей с пустыми рамками поставили. Ну, давай, Сережа, бери роевню, щеточку с перьям и лезь на лестницу, я тебе подскажу, что делать.

Я представляю себя героем Гоголевского “Вия”, и со словами: “Казак ничего не должен бояться”, лезу вверх. Страх мой быстро проходит, так как поведение пчел совсем неагрессивно, они словно устали от подготовки к перелету, нет пронзительного жужжания, летают тяжело, как осенние мухи, а сев, сразу складывают крылья – верный признак миролюбивых намерений. Я открываю роевню и начинаю осторожно двигать щеткой по бурому шару.

Не ладно делаешь! – раздается у меня над ухом. Я вздрагиваю, чуть не выронив инвентарь. Дед стоит на лестнице, на ступеньке ниже и пытается, отодвинув меня, подняться и встать рядом.

– Что ты делаешь? – шепчу я деду, (кричать рядом с пчелиным шаром тоже не рекомендуется), – Завалимся оба!

– Может, и не завалимся, дай ка щетку-то… Вот эдак надо, вот эдак!

– Ну, и валяй сам! – предлагаю я.

– Ясно дело, коль уж забрался, – соглашается дед и начинает быстро и ловко работать щеткой. Он то сметает пчел в роевню, то стряхивает их. Нет, я не знаю этих секретов, пожалуй, и не смог бы выполнить всей этой работы. Спускаюсь вниз и стоя рядом с хозяевами пасеки, наблюдаю за дедом.

– Ну что, Владимир Иванович, видел матку? – спрашивает Кузьма Иванович, когда работа подходит к концу.

– Несколько раз видал, все куда-то убегает. Сейчас мáточну решетку ставить будем.

Дак, неужто старая роится.

– А чего ж ты мне не сказал, что у тебя семья молодая1?

Пчелиная семья

– Верно молодая, а как ты узнал?

– По матке, рисунок на ней средний, не яркий и не тýсклой.

– Так что же, давить будем?

– А то, как же? Давить!

Я внимательно слушаю разговор двух пчеловодов, мне очень хочется понять, о чем идет речь.

– А ты понимаешь, про что бáем? – вдруг спрашивает меня Кузма Иванович.

– Не…

– Владимир Иваныч, внуку-то объясни про матку-то!

– Ясно дело! Пускай учится, – говорит дед, слезая с лестницы, – Готовьте воду, дымарь и маточну сетку…

– Все готово!

– Через леток пускать будем, сетку ставь. Вот, Сережа, запомни, роятся пчелы только тогда, когда вторая матка появиться, а условия для деления семьи хорошие. Тогда часть семьи с одной маткой улетает, а другая часть с другой остаётся. Понятно, что улей в этом случае слабнет, взяток уж не такой хорóшой. Чтобы предотвратить роение, нужно одну из маток убить, тогда рой не улетит. Убивать надо старую матку, так как она очень много трутней выводит, а рабочих пчёл все меньше. Гулять ей с трутням охота! А работать кто будет? Вот, сейчас приоткроем роевню перед ульем и будем ее водичкой тихонько побрызгивать, чтобы пчелы подумали: “Ненастье! Дождь пошёл! Куда мы сейчас, в непогодь-то? Завтра полетим”. И полезут в улей через леток. А мы у летка решетку поставим с такой ячеёй, что пчела сквозь нее пролезет, а матка – нет. Будем стоять по очереди и караулить. Как матку увидим, так ее пальцем рраз! И все дела!

– А, если укусит?

– Да что ты? Матка не кусается.

– У нее, что, жала нет?

– Есть! Но укусить она может только другую матку.

Мы уже минут двадцать стоим перед ульем и внимательно смотрим на леток. Матка пока не появлялась.

– Я раз у Приклонского пчёл осматривал, – рассказывает дед, – так как крышку-то снял….

– Смотри-смотри! – замечаю я, – Вот она!

– Точно, матка и не молодая ведь!

Дымари - это приборы, используемые для образования дыма, усмиряющего пчел во время осмотра их гнезд. Дымарь, изготавливаемый заводами пчеловодного инвентаря, состоит из металлического корпуса и меха. Последний образуется из двух дощечек, обтянутых с боков кожей; изнутри между дощечками укреплена металлическая пружина, которая расправляет мех после его сжатия. В нижней части  дощечки, обращенной к корпусу, сделано отверстие для входа и выхода воздуха. Такое же отверстие напротив имеется и в металлическом корпусе. Сверху корпус закрывается шарнирно укрепленной на нем крышкой, состоящей из патрубка с отверстием для выхода струи дыма и решетки. Внутрь корпуса вставляется металлический стакан, решетчатое дно которого не соприкасается с основанием корпуса, а опирается кромкой на выступы нижнего ободка корпуса. Патрубок гасит искры, образующиеся при сгорании горючего материала.

Бедная матка бегает перед лотком, пытаясь пролезть то в одно отверстие решетки, то в другое. Но судьба ее решена. Мгновенье… и все кончено. Мы идем к дому, снимая по дороге сетки. Настроение у деда хорошее, а Кузьма Иванович весь сияет от радости:

– В дом, в дом, Владимир Иваныч! Чем Бог послал!…

Мы поднимаемся на крыльцо, но вдруг оборачиваемся на пронзительный собачий лай. Дворняга бросается к калитке, в которой в нерешительности замер Михаил Петрович.

– Пират, место! – командует Кузьма Иванович, – Михал Петрович, тебя только нам теперь и надо! Давай в дом, да за стол!

– А я и думаю, должно управились уже, вот бутылочку прихватил, – улыбается Михаил Петрович.

Мы входим в избу, усаживаемся за стол. Хозяйка уже успела достать тарелки, рюмочки. На столе появляется салат, картошка. “Может одной бутылочкой и не обойдется” – думаю я про себя. Мне интересно со стариками, они то и дело вспоминают какие-то занятные истории, свидетелями которых они были когда-то. Я слушаю внимательно, запоминаю, представляю себе то далекое время, о котором идет речь в их рассказах. Между тем, произносятся короткие тосты, выставлена на стол и почата уже вторая бутылка, но допивать ее никто не собирается.

– Пора, пожалуй, – говорит дед, – благодарим за хлеб, за соль.

– Вам спасибо, Владимир Иванович!

– Мы с Сережей пойдем, у нас еще дела есть.

– Какие дела? – тихо спрашиваю я деда.

– А никакие, – также тихо отвечает он, – просто так говориться.

Мы прощаемся, выходим на крыльцо. Дед едва не наступает дворняге на хвост, его заметно пошатывает. Я беру деда под руку, и мы выходим на улицу.

– Обедать уж не будем! – говорит дед.

– Какой обед, в гостях наелись.

– А чайку бы я выпил.

– Сейчас придем, самовар поставим.

– Поставим обяза-ательно! Вот, Сережа, запомни, когда матка червит, пчёл рабочих выводит, то детка пчелиная в сотах запечатанная, длинная бывает. Да! А, если короткая, то это детка трутнёвая, ее сразу, как увидишь, пальцем – “тык!”. Нечего трутней плодить! Как увидал много трутневой детки, соображай: “Матку менять надо”. И пчелы это же думают, сами новую матку выводят. Тут уж, гляди в оба – роиться будут.

Мы уже подходим к дому, когда замечаем быстро приближающуюся к нам женщину соседку. Она что-то громко говорит нам издалека и машет руками, смешно закидывая их над головой. Подходим ближе…

– Владимир Иванович, а я тебя всюду ищу! Ведь у тебя рой давеча улетел!

– Ах, ты леший с ним! – в сердцах говорит дед, и вдруг махнув рукой добавляет:

– Ну, и хрррен с ним! Пойдем, Сережа, чай пить!

 

 

 

 

 

2

Новость, сообщённая соседкой, сильно огорчила деда. Он даже немного отстранился от меня, не желая, чтобы я придерживал его за руку. Идёт теперь молча, совершенно твердой походкой, никаких покачиваний из стороны в сторону больше нет. От опьянения и благодушного настроения не осталось и следа.

Дед входит в калитку первый, молча протягивает мне ключ от дома, и бросает на ходу:

– Я в огород, на ульи взгляну.

По всему видно, как досадно деду, что, помогая спасать чужое добро, он не уберёг свое.

Отпираю большой висячий замок, захожу в сени. С тех пор, как покрыли крышу листовым железом, она стала сильно нагревается в жару, вот и сейчас в сенях жарко, хотя солнце уже давно перешло “зáполдень”. Вхожу в избу, здесь гораздо прохладнее. Вечером мы с дедом открываем óкна в комнате и в спальне, вставив туда рамы с противокомариными сетками, а утром снова всё плотно закрываем, чтобы бревенчатые стены сохраняли прохладу. Таков здесь климат: зимой бывает и до пятидесяти мороза, а летом может и жара постоять, как сейчас, а может и снежок пойти; лето на лето не приходится.

Большой пятилитровый самовар еще теплый. Доливаю его колодезной водой из кадушки, отмечая про себя, что вечерком нужно будет сходить “по воду на колодец”. Остатки воды из кадушки выливаю в рукомойник, сейчас дед наверняка будет тщательно мыть руки, а потом долго умываться, разбрызгивая вокруг воду. Когда-то баушка, зная эту дедову привычку, оклеила все стены около рукомойника клеенкой.

Надо нащепать лучины. Ставлю вертикально сосновое полено, накладываю на его край толстое лезвие длинного ножа с большой деревянной ручкой и, надавив одной рукой на ручку ножа, а другой на лезвие, отщепляю широкий кусок дерева. Теперь также, но уже с гораздо меньшим усилием, отщепляю от него тонкие длинные палочки-лучинки. Собираю их вместе и поджигаю с одного конца. Сухое дерево вспыхивает сразу, горящими концами бросаю лучину в цилиндрическое отверстие самовара. Быстро достаю коробку с углями, и начинаю бросать их поверх горящей лучины. Углей в коробке осталось мало, печь мы давно не топим. Сухие чёрные угольки легкие, почти невесомые. Я знаю, что они быстро загораются от огонька лучины и дают много жара. Ставлю на самовар изогнутую, похожую на букву “Г” трубу, теперь один конец ее вставлен в дымоход печки. Порядок. Нет, не порядок! Дым почему-то проходит сквозь щели в местах соединения труб. “Заслонка-то закрыта!” – мелькает в голове, я бросаюсь на печку, быстро залезаю по приступу, открываю заслонку… Всё, теперь порядок!

В сенях слышны тяжелые шаги и голос деда: “Эхе-хе, Володя, эхе-хе…”. Он входит в сени, вешает на крючок картуз и начинает тяжело снимать кирзовые сапоги, упираясь каблуком в порог.

– Что, самовар поставил?

– Поставил!

– А трубу открыть забыл!

– Забыл. А ты как узнал, дымом пахнет?

– А я видал, как над крышей из трубы сразу большой бéлой клуб вырвалсь, а потом тихонечко дымок пошел.

– Всё-то ты замечаешь.

– В деревне живём, иначе нельзя. Думаю, что из третьего улья они улетели. Право, из третьего.

– А это ты как определил?

– А, никак.

– Как это?

– Так, думаю просто.

Дед подходит к умывальнику и начинает мыть руки.

– Ах, зажгло!

– Что? – удивляюсь я.

– Руки-то зажгло от укусов.

– А разве тебя покусали?

– Покусали маленько.

Дед теперь умывается, мотает головой, плещет воду на лицо. Брызги летят в разные стороны. Наконец он берет полотенце и, вытираясь, говорит:

– Из третьего!

– А может, из другого.

– Может и из другого… Слышь, самовар запел. А ты знаешь, как определить, сколько еще времени до кипения остается?

– Знаю, ты сам учил.

– Ну, и сколько ему еще стоять?

– Пятнадцать минут.

– Верно. А когда десять минут останется, как определишь?

– По звуку. Постучу ногтями, если звук сразу затихает, значит, десять минут осталось.

– Опять верно.

– А, если какое-то время после удара ногтём звук отдается, а стенка самовара словно дрожит, значит, меньше пяти минут осталось. Тут уж никуда не отходи, стой рядом, чтобы вовремя самовар заглушить.

– Всё так, всё так… А всё-таки они из третьего улья улетели!

– Почему?

– А вот увидишь. Завтра никуда с утра не отлучайся, будем пчёл осматривать. Может, и медку покачаем немного.

– А я на рыбалку хотел на озеро…

– Обойдёшься пока! Я вот скоро подряд возьму, будем крышу железом крыть и печь класть. Тебе бы всё бездельничать, будем деньги зарабатывать. Нам с тобой еще три машины дров купить надо, да пока у тебя отпуск, не худо было бы их переколоть.

***

Самовар гудит на столе. Выпито уже по три чашки чая. Мы то разговариваем, то замолкаем, внимательно разглядывая облака за окном.

– Нет, не будет завтра дождя, – наконец подытоживаю я свои наблюдения.

– А нам и не надо. Как только самое большое количество пчел за взятком вылетит, тут мы и станем осматривать. А в другое время зажрут!

– Рука-то покусанная болит?

– Нет, нискóль не больно. Пчелы, когда роятся не такие злые, да они, почему-то у всех разные. Вон в Левихе у Пал Петровича, огород-от на глáвну улицу выходит, дак таки злющие. Укусит - всю руку раздует. Кому как, конечно; есть люди, которые даже умереть от пчелиного укуса могут, а я уж и привык к ним за столько лет. Сколько себя помню, отец пасеку держал. Во время войны много мы от голода молоком спасались, да медом. Бывало, на покосе сядем перекусить, мать отрежет всем по крохотному кусочку хлеба. Мы молока выпьем, меда поедим, а хлеб незаметно друг другу перекладываем.

– А в какое время это будет?

Чево?

– Ну, когда пчелы за взятком улетят и нас не зажрут

– Что, трусишь?

– Да нет, я так…

– Не бойсь, не проспишь. Налей ко мне еще чашечку! Я раньше по двенадцать чашек выпивал, а теперь только по семь... Слышь, идет кто-то!

Опять я не уловил звук падающей цепочки у калитки, но как открываются двери в сени, слышу прекрасно.

– Дед, а ведь опять бегут за тобой, – предполагаю я.

– Нет, в зáполдень пчелы не роятся.

– Можно? – раздается за печкой.

– А пожалте, пожалте, – поворачивается на голос дед, – Проходите на кухню, и просим к столу! О, Пал Петрович! Тебя мы тут поминали, что у тебя пчелы злющие.

– Я, собственно, по делу, Владимир Иваныч

– По делу, так по делу. Выпей чашечку с нам!

Я достаю из шкафа еще чашку, наливаю чай Павлу Петровичу. Тот почти полностью лыс, лишь под затылком у него незаметные седые волосы. Я отмечаю про себя, что все они: и Павел Петрович, и Михаил Петрович, и Кузьма Иванович примерно одного возраста. Дед же старше их лет на пятнадцать-двадцать, а потому, хоть обращаются они и друг ко другу тоже по имени отчеству, но к деду всегда с особым уважением. Я сразу заметил, что Павел Петрович очень возбужден, хочет поделиться какой-то новостью и спросить совета, но разве можно в деревне сразу, “от дверей”, переходить к делу?

– Ну, что у тебя стряслось? – спрашивает дед, тоже почувствовав настроение гостя.

– Хотел Вас завтра пригласить пчел посмотреть, погода-то какая, того и гляди, рой улетит.

– Завтра не могу, Пал Петрович, прости. Сами завтра осматривать будем.

– А качать не думаете?

– А не знай! Может, и качнём.

– У меня ведь, какое дело-то. Сегодня рой ко мне прилетел. Улеёк-от один у меня пустой стоял, туда и прилетел. Посмотреть бы его! А, Владимир Иваныч!

Я внимательно смотрю на деда. Тот уже долго держит полное блюдечко с чаем у губ, и внимательно смотрит на Павла Петровича. Глаза деда, словно остекленели. Наконец, овладевая собой, дед выходит из оцепенения, ставит блюдце на стол, встает и, подходя к рукомойнику, говорит:

– Прости, Пал Петрович, завтра никак не могу.

– А…

– А послезавтра подряд взял, будем с Сережей крышу у Кокоревых крыть. Прости, не могу! Попроси кого-нибудь другого, вон Приклонского, например. Тоже хороший пчеловод.

– Хороший. А все же к тебе, если что, обращается…

– Прости, не в этот раз.

– Ну, ладно, коли так…. Всего доброго. Хоть чего мне с ним сейчас делать-то, с роем.

– А, ничего. Радуйся!

– А я и радуюсь. До свидания!

– До свидания!

Как только дверь за Павлом Петровичем закрывается, дед говорит с досадой в голосе:

– Ах, леший, весь чай перебил!

Дед садится на стул в комнате, опирается одной рукой о письменный стол, берет газету, очки, но тут же снова бросает их на прежнее место.

– Ладно бы в лес куда улетел! А то, через семь дворов!

– Может, это не наш рой был, а чужой? – пытаюсь я успокоить деда.

– Конечно - «чужой»! Как же?!

Я деликатно выхожу из избы. Сажусь на велосипед и еду к реке. Пусть дед попереживает и успокоится.

Подъезжаю к угору… Все те же лодки на реке стоят на якорях в пятидесяти метрах от берега. Началось время вечерней рыбалки.

Ловится ли чего, рыбаки?

 

 

 

 

 

3

Вечер. Дед сидит на стуле в комнате и дремлет. Включаю телевизор и сажусь на стул рядом.

– Ты здесь? – спрашивает дед, не открывая глаза.

– Здесь.

– Чего делаешь?

– Телевизор смотрю.

– Ну и что кáжут?

– Кино.

– А время сколько?

– Семь часов.

– Семь? – дед открывает глаза, – Дак, чего же я сижу-то. Вставать надо, семь часов ночи!

– Почему “ночи”? Вон, солнце еще вовсю светит.

– А потому… Ты по воду сходил?

– Сейчас схожу.

– Вот, все вы полуношничать любите, а утром спать.

– Конечно, у тебя утро с часа ночи начинается.

– Не с часа, а с пол второго. Иди по воду-то, пока светло.

Я выхожу в сени, беру большие цилиндрические ведра, и иду к колодцу. Колодец стоит на другой стороне улицы прямо против дома. Воду из него берут все жители ближайших домов, даже с других улиц приходят. Глубина его большая, а вода удивительно вкусная, может потому дед и пьет по семь чашек чая каждый раз. Два круглых деревянных столба поддерживают двускатную крышу над колодцем, а между столбами валики: большой и маленький с закрепленными на них шестеренками. Для того чтобы выкатить тяжелую трехведерную бадью нужно долго крутить стальную ручку у маленького валика, тогда на большой вал наматывается толстая кованая цепь, к которой и привязана обитая железом, дубовая бадья. Во время подъема и опускания бадьи шестеренки издают характерный треск, который слышен по селу метров на 300-400. Недавно дед посадил у колодца четыре ивы, сколотил две новые лавочки, на них теперь удобно ставить ведра и самому присесть, подождать, когда подойдет очередь выкатывать бадью, если за водой пришло одновременно сразу несколько человек. По вечерам на лавочках у некоторых колодцев любят собираться старушки на “посиделки”, но только не у этого. Когда-то у забора перед калиткой дед оставил толстый ствол упавшего дерева, опилив его с двух сторон. Ствол этот был довольно длинным, с очищенной корой и гладкой, будто полированной, поверхностью, на нем и повелось совершать вечерние старушечьи посиделки. Непременным атрибутом летних посиделок была полынная или березовая веточка в руке, которой отбивались от налетавших к концу дня комаров. О чем только ни говорилось на бревне у нашей калитки, сколько разных сплетен или самых невероятных рассказов можно было услышать там вечерами.

У колодца никого нет. Выкатываю бадью, закрепляю ручку колодца, прибитой к середине столбушки цепочкой, и подхожу к зависшей бадье. Теперь нужно снять с крючка большой алюминиевый ковш и начерпать им полные ведра.

Только за три похода к колодцу наполняю кухонную кадушку. Дед уже лежит на кровати с закрытыми глазами, но еще не спит.

– Ну, что, когда воду носил, на колодце никого не встретил?

– Нет. А вот на “лавочке” у нас уже Анна Алексеевна сидит.

– Вышла полуношничать. Окно-то в спальне открыл?

– Открыл. А давно наш колодец сделали?

– Давно. Когда ходили только деньги собирали на работу бригады, и ко мне пришли: “Пять рублей”. А я говорю: “Со всех одинаково берете?” Они: “Знáмо дело, одинаково”. А я им: “Вот и не ладно делаете! Надо с тех больше брать, к чьему дому колодец ближе. А против чьего дома строить будете, так с того вдвое больше!” Они мне и говорят: “Значит, против твоего дома и будем строить. Гони десятку!” Так колодец против нашего дома и оказался. О! Слышь? Бáют чего-то!

С улицы доносится тихий разговор.

– Сидят. Собрались на посиделки, – ворчит дед, – Кто это там с Кинарейкой?

Так уж повелось, всем старым жителям в селе дают прозвища, их не принято употреблять в обычном разговоре. Лишь дома, в семье, так сказать “на кухне”, считается возможным назвать так кого-то за глаза. Тем не мене все знают прозвище соседей, но почти никто не знает своего. Дед был очень рад, когда, подслушал случайно, как его однажды назвали. Его прозвище понравилось ему и очень его рассмешило, т.к. подчеркивало особенности его совсем небогатой шевелюры.

Кинарейка – это Анна Алексеевна? – интересуюсь я.

– Да.

– А почему “Кинарейка”?

– А так. Голос у нее воркует, как кинареечка поет.

– А почему “кИнарейка”.

– Она сама однажды какую-то песню пела и спела “пташка кинарейка”, вот с тех пор Кинарейкой и стала. Это Витвиниха там с нёй разговаривает.

– Анна Васильевна Витвинова?

– Да. Вот уж и Анны Андреевны голос слышу. Сейчас и Зоя Александровна придет, а потом и Горошек.

– А почему, Горошек?

– Надежда-то?

– Какая Надежда?

– Ну, чай Лобанчикова жена. Чай знаешь?

– Знаю, конечно.

– А то, что она маленькая, кругленькая, а бегает быстро, ну, как горошек катиться!

– А за что дядю Колю Лобанчиком прозвали?

– А лоб-от у него какой!… О! Кто-то по воду пришёл. Полуношники! Не шибко крутит. Должно, опять Анна Васильевна, пýто эдакое, ночью воду носит.

– Что значит “пýто”.

– А пропýтается весь вечер, пока корову подоит, пока то да сё, глядь а воды и нет. Я бы спать лег, а она пока всё не переделат, ни по что не ляжет. Слышь, тихо стало: бадью выкатила и черпает.

– А вон музыка заиграла, это на танцплощадке молодежь гуляет, – вторю я деду.

– Где музыка? Какá еще музыка? Музыки не слышу. О! Тихо!!! Вроде про меня говорят чего-то! Не слышал?

– Нет. Я вообще отсюда слов не слышу, только голоса.

– А рама у окошка-то полностью открыта?

– Полностью.

– Выключай ка ты свой телевизор, все равно одно и то же кáжут!

Я выключаю телевизор и выхожу из избы. На меня сразу же бросается облако комаров. Возвращаюсь в сени, беру с полки тюбик крема “Тайга” и начинаю мазать им руки, шею, щеки… Выхожу за калитку.

– Здравствуйте!

– Сережа, здравствуй! – отвечает мне хор голосов, – Дак скоро ли поедешь?

– В августе. Пока еще погощу.

Дак где учисся?

– В МАИ, в авиационном институте.

– И не страшно тебе? Разобьёсси! Нет? Гляди, какой смелой! А на рыбалку-то с дедом ходите?

– Ходим.

Слышь, хоть бы рыбки продали, когда!

– Мы не те рыбаки, что рыбой торгуют, не промысловики. Мы любители.

– Чего? Рыбу ловить не любите?

– Ловить мы любим, просто не ловим мы по многу.

– Знать, у вас снастей нет?

– Ни сетей, ни жакóв у нас нет, а без них столько не поймаешь, чтобы рыбой торговать.

– Что дед-от делат? Вышел бы к нам посидеть.

– Да он уже спать лёг.

– Ну? А мы тут шумим, болтаем.

Бабушки замолкают на несколько минут. Слышен только свист и шлепанье березовых веточек по ногам, рукам и голове. Так отгоняют комаров.

– Вон, глядите-ка, никак Коля Кокорев по воду идет! – произносит одна из женщин, не то удивляясь, не то радуясь чему-то.

– Точно, Коля. Ну и здоров же парнюга вырос! Они все здоровяки, и отец и мать, и дети. Вон, три ведра прёт, одно в руке, а два на коромысле. Сейчас шибко крутить будет, ручку бы не оторвал.

Николай подходит к колодцу, и только поставив ведра на небольшую низкую лавочку, поворачивается к нам:

– Добрый вечер!

– Здравствуй, Коля! – сливаются вместе старушечьи голоса.

– Коль, колодец-от смотри не изломай!

– Не изломаю, – басом отвечает Николай. Он медленно снимает цепочку, и, взявшись за самый край ручки одной рукой, поворачивается к нам лицом.

– Вот шельмец, – удивляются женщины, – Не озоруй, слышь, не озоруй! Крути двумя рукам, как положено!

Но силы у Николая столько, что и одной рукой он может выкатить бадью за десять секунд, вместо “положенных” полутора-двух минут. Николай, улыбаясь, делает первый оборот ручки медленно, а затем рука его начинает вращаться с огромной скоростью. Треск шестерен сливается в непрерывный пугающий гул. Бадья опустилась… Мгновение тишины, и снова такой же гул, но еще более надрывный: бадья также быстро поднимается вверх.

Некоторые старушки встали и во весь голос ругают Николая:

– Колька, что делашь, леший!

Изломашь, сам чинить будешь!

– И в кого ты эдакой?

Но вот бадья уже замерла у края колодца. В наступившей тишине громко лязгает дверная створка у нашего дома. Я открываю калитку и с удивлением вижу, как на крыльцо выбегает дед, на ходу застёгивая брюки:

– Что? Кто? Кого?!

– Да ничего, просто Коля Кокорев по воду ходил.

– Ах, шельмец! Я уж думал, ручку у кого-то вырвало, покалечио. Ах, шельмец! – и немного успокоившись, обращается к выглядывающим из калитки женщинам:

Полуношничаете?

– Да, Владимир Иваныч, рано еще.

Какó, “рано”! – и, обращаясь уже ко мне, добавляет, – И ты, шёл бы ложилсь, а то сейчас шляться пойдешь, потом придёшь, станешь шуметь и меня разбудишь. “Молодежь - вечером не найдешь, а утром не добудишься”.

Дед уходит в избу, а я прощаюсь с бабушками и иду в палисадник. Мне хорошо слышно, как у калитки продолжают тихо разговаривать.

– Ну ладно, колин[4], – вздыхая, произносит Клавдия, самая бойкая из всех сидящих на лавочке женщин, – и в самом деле домой пора. И сделать еще кое-что надо, и зажрали совсем.

Мошкá, мошкá ещё ест! Комáр-от не так.

– Самое время мошкé быть. В народе говорят: “Варнава привез мошки воз, а Петр и Павел – целый обоз”.

– Петры-то двенадцатого были?

– Да! Дак после Петров-то и Павлов только неделя прошла.

– А Варнава когда?

– Уж три недели, как,… двадцать шестого июня был.

– Ну? А послезавтра тоже праздник, Казанская. Пироги печь!

– С рыбой пирог самой лучший, его…

– Пойдем ка лучше по домам, бабы, а то так, пожалуй, с пирогам-то до Казанской досидим.

– И в самом деле, айда по домам. Óкны-ти все открыть на ночь надо до утра, а то жара-то какая. Если такая еще неделю простоит, да дождя не будет – исполивáемся.

– Будут дожди.

– Почему?

– Трава некошеная прямо стоит, не клонится. Ну, до свидания!

– Если на Казанску дождь, то будут дожди. До свидания!

– Доброй ночи!

– И вам того же.

У калитки становится тихо. Я захожу в сени, запираю дверь. Теперь и здесь не жарко. Расстилаю себе постель в сенях на сундуке. Надо еще немного помазать руки и нос кремом “Тайга”, чтобы ночью не надоедали эти пищащие летающие кровососы. Завтра пчёл осматривать. Они бы не зажрали, это ведь не мошкá и не комары… На всё-то у деда свои присказки, свои приметы. Он даже молитву от змей знает. Может, и от пчёл есть? Надо будет утром спросить…

 

 

 

 

 

4

– Всё вылёживаешься? Вставай давай! Колодец чинить пойдем, изломал-таки его вчера Николай-от.

Как не хочется просыпаться! Открываю глаза: дед стоит в сенях и держит в руках ящик с инструментами.

– Вставай-вставай! Я на колодец. А ты возьми кобылину в чулане и приходи, будем ручку клепать.

– А который час?

– Пятый уж, поднимайсь-поднимайсь.

Я нехотя сажусь на сундуке. Разве стал бы я вставать в городе в такую рань? А для деда это уже позднее утро.

Кобылина – это длинная стальная балка, видимо придется расклепывать втулку или ставить заклепки. Вес кобылины килограмм четырнадцать, хорошо, что колодец рядом. Подхожу к деду, тот стоит у колодезной столбушки в задумчивости.

– Как клепать, не знаю! Совсем ручку выдрали.

– Погоди, а как ты узнал, что ручку сломали? Вчера ведь никто ничего нам не говорил.

– Спишь много! С утра люди по воду пошли, а ручка того гляди вылетит. Я лежу, слышу колодец “тр-тр” и всё. Побёг смотреть. Только ручку тронул, она и отвалилась. Гляди ко, что делать-то будем?

– Надо ручку с краю опилить напильником до нужного диаметра, чтобы в отверстие “плеча” входила, а с торца отверстие по оси просверлить. Тогда и клепать.

Верно говоришь. Сначала давай просверлим!…

***

Часов до семи мы прозанимались ремонтом. Но вот, наконец, все сделано. Внимательно оглядываем колодец, своей работой довольны. Дед вдруг приказывает мне:

– Ну-ка, выкати бадью и оставь висеть на цепочке.

– Зачем? – удивляюсь я.

– А затем. Люди услышат, что колодец крутят; поймут, что всё исправили; по воду пойдут. А кто первый придет, тому и бадью выкатывать не надо: пожалте, висит. А потом приходи, завтрак готовить будем. Да скоро уж и пчёлками заниматься.

***

Пчелками заниматься – дело серьезное. Мы еще за столом во время завтрака оговариваем некоторые технические приемы.

– В дымарь-от[5] бересты поменьше клади, не как прóшлой раз. И гнилушек потемнее выбери, а то сожжем дымарь-от.

– Качать-то будем?

– Откуда я знаю! Сначала посмотреть надо. Но медогонку[6], на всяк случáй, помоем.

– Ну, что, еще чайку?

– Давай ещё по чашечке и к ульям.

– А погода-то стоит! А?

– Самая рыбалка!

– Всё бездельничать охота! Бýде тебе рыбалка. Сначала дело! Налей-ка еще чашечку…

 

Я все-таки нашел одуванчик и натёр им руки. Развожу дымарь. Дед просил не класть много бересты, но мне хочется, чтобы дым был густым, едким и сразу отгонял пчел. Выбираю бересту белую и тонкую, которая сразу вспыхнет от спички. Теперь гнилушки. Вот их-то положу как раз коричневых, от них дым самый ядовитый.

Дымарь быстро разгорается от частых нажатий на меха. Одеваю маску-сетку, затягиваю резинку поплотнее и выхожу в огород. Дед уже возится около первого улья.

– Иди сюда, поставь пока дымарь-от. Сейчас крышку снимать будем. Она тяжелая, этот улей большой.

Медогонка - машина центробежного действия для откачивания мёда из сотов. Изобретена в 1865 чешским пчеловодом-конструктором Грушкой (до этого мёд извлекали прессованием сотов). М. изготовляют нескольких конструкций, но все М. состоят из наружного бака, внутреннего барабана — ротора, в который вставляют соты (рамки) с мёдом, и привода. Мёд при вращении ротора выбрызгивается под действием центробежной силы и по стенкам бака стекает на его дно, откуда через кран вытекает наружу.

– Дед, а от укусов пчел есть молитва какая-нибудь?

– Есть. Святой есть, которому молятся о помощи в пчеловодстве… Берись за крышку-то, берись. Зубы не заговаривай!.

– А какой святой? – не унимаюсь я.

– Пчеловоды раньше святым Зосиме и Савватию молились. Отец даже в улье икону их держал. Они покровители пчёл и пчеловодов. Говорили: «без Зосимы и рой улетит мимо».

– А у тебя есть их икона?

– Есть маленькая. На кухне в божнице стоит, слева.

– Может, была бы в улье, и рой бы у нас не улетел?

– Думаёшь? Да, нет, на Бога надейся, да сам не плошай. А потом эти святые только благочестивым людям помогают. А я, видать, нагрешил где-тоДак, я знаю где. Что раньше-то не спрашивал? Сейчас уж нéколи[7], дело делать надо. Берись за крышку с той стороны.

Осторожно снимаем крышку и несколько покрывал, пока не обнажаются доски, под которыми уже и расположены рамки. Я беру дымарь в руки.

– Подожди дымить-то, – предупреждает мой порыв дед, – как рамку выну, так и дыми. Эх, легкая! Без мёда, знать[8]!

Дед вынимает рамку. Вся она покрыта сантиметровым слоем пчел. Я окуриваю их дымарем.

– Ничего нету! – удивляется дед, – Ни меда, ни детки. Вот тебе и сильный улей! Эту сразу назад ставлю. Гляди-ка, и во второй рамке это же! Да что это экое-то? Эдак, ведь совсем без мёда останемся! Взятку нет, Сережа, взятку нет!

Осмотр первого улья заканчивается довольно быстро. Я с радостью отмечаю про себя, что ни одна пчела нас пока не укусила. Поглядываю себе на руки.

– Что, одуванчиком натирал? – спрашивает дед.

– Ага, – весело отвечаю я.

– Ну, ульев на пять может и хватит…

– А потом?

– А потом руки дымом пропитаются, вот тогда и “щелкать” начнут.

Подходим ко второму улью. Те же недолгие операции и снова в поднятых руках у деда замирает рамка.

– Эта тяжелая! Подыми-ка маленько. Хорош-хорош! Теперь смахивай пчел щеточкой и снова дыми. Ладно! Гляди, вот она – детка. Это матка червит.

Дед показывает мне белые наросты в сотах. Там зреют личинки пчел в виде толстых червячков, потому пчеловоды и говорят: “червит”. Рамка обнажилась от слоя пчел, но и там, где нет никаких наростов, слой на сотах светлый, словно подернут какой-то плесенью.

– Ах, молодцы! – радуется дед, – Запечатали уж! Видишь ячейки у сот, те, что медом наполнены до конца, пчелы воском запечатали, потому и цвет у этой рамки такой. На-ка рамку-ту, ставь в ящик. Да, осторожно смотри! Она тяжелая. Верно ведь, сегодня качать будем. Давай пустую рамку из ящика, на смену этой.

– А какую давать: растянутую или новую из вощины[9]?

– Давай новую, через три дня растянут[10].

В новой рамке лишь тонкий миллиметровый слой вощины, он представляет из себя лишь матрицу для сот. На листе выпуклым рисунком изображены шестигранники – основа будущих ячеек. Каждая ячейка строится пчелами из воска на основе этого рисунка. Есть пчеловоды, которые занимаются изготовлением восковых свечей. Такие нарочно ставят рамки подальше друг от друга, чтобы было много нового воска. Другие собирают прополис – пчелиный клей. Пчелы им заделывают мелкие щели до 2-3 миллиметров и только там, где нужно крепкое соединение. Если выстроить рамки близко друг к другу деревянными частями, то пчелы, несомненно, заделают их прополисом. Дед во всем ищет “золотую середину”, будет и воск, который он затем перетопит и обменяет в городе в магазине “Пчеловодство” на вощину; будет и прополис; и мед, конечно.

 

Вощина искусственная -  тонкие восковые листы с отпрессованными на них шестиугольниками - донышками ячеек. Укреплённая в рамку и вставленная в улей, вощина, является начальным каркасом для постройки пчелиных сотов. Изготовляют вощину. преимущественно заводским путём

 

Растянут – сделают соты на основе рисунка вощины

Вот уже и третий улей осмотрен, и четвертый… Деда уже “щелкнули” две пчелы, а меня пока ни одна не укусила. Если я вдруг оказываюсь в густом облаке пчел, то начинаю от страха дымить и на себя. Третий улей оказался ослабленным, сразу было видно, именно оттуда улетел рой. Из четвертого мы снова взяли несколько запечатанных, тяжелых от меда рамок. Теперь осматриваем пятый, самый красивый. Цветы нарисованные на нем какие-то фантастические, с длинными загнутыми лепестками разных расцветок. Создается такое впечатление, что улей переполнен пчелами: при поднятии очередной рамки из образовавшейся щели вылетают десятки (если не сотни) насекомых, и ведут они себя совсем недружелюбно. Я постоянно слышу пронзительное высокое жужжание атакующей пчелы, которая иногда с ходу врезается в одежду, пытаясь сразу же выпустить жало. Такому воину всё равно, чем пахнет враг: дымом или одуванчиком. Дед вдруг сообщает мне: “Третья щелкнула… Ого! Четвертая!” Я стараюсь больше дымить, но гнилушки уже прогорают, надо добавить новых, да сейчас некогда. Вздрагиваю от острой обжигающей боли в пальце. Нет, это не укус, я просто нечаянно дотронулся до раскаленной части дымаря.

– Что, и тебя тяпнула? – интересуется дед.

– Нет, это я…

Договорить я не успеваю. Снова сильное жжение, но уже с другой стороны пальца. Снимаю с руки, укусившую пчелу. Оса может укусить несколько раз, так как она вынимает жало после укуса. Пчелиное жало застревает в коже, а потому благородное насекомое кусает лишь один раз, после чего обречено на гибель: пытаясь вынуть жало, пчела получает смертельные травмы.

– И меня щелкнула, первая” – радостно сообщаю я деду“.

Наконец, и пятый улей закрыт крышкой, но осталось осмотреть еще два. Снова развожу дымарь, снова дед учит меня пчеловодным премудростям, снова жалуется: “щелкнула”.

Лишь к полудню мы заканчиваем осмотр; входим в мастерскую, где уже установлена на табуретках вымытая “на всяк случáй” медогонка; снимаем маски и садимся на ставшие тяжелыми от полных рамок пчеловодные ящики.

– Тебя сколь “щелкнуло”? – спрашивает дед.

– Две.

– А меня… не знай сколько, шесть или семь. Сейчас качать будем, надо воды принести, ведро сухое, да блюдо большое. Принесешь?

– Принесу.

– Обожди без маски-то выходить, пчелы сейчас ещё злые. Потревожили мы их, да вместо полных рамок пустые подсунули.

Я снова одеваю маску и выхожу в огород. Над каждым ульем вьется небольшое облако пчёл. Стараясь не смотреть на эти облака, приношу все необходимое.

– Смотри внимательно! – говорит дед, – Берем рамку, срезаем над блюдом пчеловодным ножом восковую пленочку с запечатанных сот, вставляем рамку в медогонку. Давай другý рамку… Попробуй сам. Так…Так… Ой, нелá-адно! Куда столько сот отрезал? Ну, уж пусть его, и так, сойдет, и сотовый мед съедим. Что срезал, стряхивай в тарелку. Вставляй рамку в медогонку. Теперь, крути тихонечко…

Я осторожно поворачиваю ручку, затем быстрее, и на стенки медогонки сразу начинает вылетать мед из сот.

– Куда, так быстро? Соты выломашь! Помедленнее, помедленнее…– волнуется дед, – вот эдак, эдак. Теперь рамки переверни, а потом еще раз переверни.

На дне медогонки постепенно собирается мед. Мы открываем ручку крана, поставив под него чистое ведро. Струя кажется янтарной, но по мере наполнения ведра цвет меда становиться все более темным.

– Цветочный, – поясняет дед, – самый полезный. Липовый светлее, да и для чего он липовый, только пропотеть и всё. А цветочный, он от всех болезней.

– И долго он таким жидким будет?

– Через несколько месяцев засахариваться начнет. А ты знаешь, как определить: мёд тебе продают или патоку, или мёд разбáвленой?

– Нет.

– Очень просто. Бери химический карандаш, если “мёд” его растворяет, значит это не мёд, а патока, или разбавленная смесь.

Здóрово! Буду знать.

– Вечером чай-то уж будем с новым мёдом пить.

 

 

 

 

 

5

Едва слышно лязгает цепочка у калитки, дед тут же бросается к окну:

– Ба! Опять кто-то идет незнакомой! Бабы каки-то. Чево надо?

– Ну и слух у тебя, – удивляюсь я, – я вот, пока щеколда в сенях по двери не ударит, и внимания бы не обратил.

– А я зато телевизора не слышу, мне надо на полную громкость включать.

Громко звякает щеколда у дверей, в сенях слышны шаги и тихий разговор. Наконец, в комнату входят две женщины:

– Можно?

– А, пожалуйте-пожалуйте, – вскакивает со стула дед, – идите в зáло, присаживайтесь.

– Спаси Христос!

– Так что же, верующие вы? – удивляется дед.

– Да, так уж все старики говорят, у меня вот баушка, дак только так на всё отвечает.

– А моя говорит еще “благодарствуйте!” или “благодарю Вас!” – добавляет другая женщина.

– Так знать твоя-то баушка староверка, они “спасибо” ни по что не скажут, только “благодарю” – предполагает дед.

– Точно, из староверов, – соглашается женщина.

– А твоя – никонианка.

– Это как?

– Ну, православная, значит. Так иногда староверы православных называют.

– А-а… Все-то Вы знаете, Владимир Иванович.

Стáрой я, живу долго, потому и знаю.

– Владимир Иванович, мы к Вам с просьбой: не выступите ли в клубе, о старине не расскажите? Вот, Вы недавно выступали на “дне кино”, о своей работе первым киномехаником рассказывали…

– Да, так аппарат-от куда дели?

– Который?

– Ну, проэктор-от первой? Его тогда привезли, а никто не знал даже как пленку вставить. Я всё и показал. Не знаете?… А теперь, что за праздник организуется?

– Не праздник, просто школьников соберут и молодежь, кому интересно будет. Про историю села рассказывать будут, директор краеведческого музея выступит. Придёте?

– Приду, коли молодым это интересно стало. Чаю не хотите ли? Мёд свéжой, только выкачали, и сóтовой есть.

– Да, то, что Вы пчеловод знатный, все говорят.

– Ну, айдате на кухню!

– Владимир Иванович, а мёд продаете?

– Дешевле меня никто не продаёт, да и продавать-то я стал только последнее время, а то все так раздавал, и мед, и клей пчелиный - прополис. Кто попросит, тому и давал. Вот уж, как коровы не стало, да охоту с рыбалкой позабросил, так уж в хороший год медок-от продаю. Пенсия у меня не ахти, чего я получал-то последние годы, когда работал, семьдесят рублей.

– Мы пойдем, Владимир Иванович.

– А чаю-то?

– В другой раз, вот за мёдом зайдем…

– Ну, дак скáжите, когда выступать-то?

– Да, мы предупредим.

Женщины уходят, а дед снова подходит к окну и наблюдает, как они запирают калитку:

Инспекторá какие-то. Как думаешь?

– Может быть. А когда это ты выступал на “дне кино”? – удивляюсь я.

– Да, приглашали. И фильм немой показывали. Я молодость вспоминал, рассказывал про то, как киномехаником был, а потом телефонистом на почте.

– Ты и телефонистом был?

– Страшная работа!

– Почему?

– Телефонистов всегда проверяли строго, чтобы в анкете всё чисто было. Мало ли какой разговор подслушать может. Бывало, позвонят: “Обеспечить секретность переговоров, будет говорить такой-то. Кто у телефона?” Я: “Виноградов”, а у самого душа в пятки. Говорить то будет... кто думаёшь? Вот должность, будь она неладна! Изломается чего в момент разговора, посадят ведь! Или дадут команду: “Телефонистов, обеспечивавших связь тогда-то и тогда-то, в связи с тем, что слышали то, чего не надо…..”. Но недолго я на почте проработал. Меня по той же причине уволили, что и из киномехаников. Что я? Не коммунист, не комсомолец, политически негрáмотной. Прислали человека партийного, а мне сказали, чтобы его всему научил. Я стал его обучать, а матери сказал: “Мама, меня скоро уволят”. Так и вышло.

– Сколько же ты профессий сменил?

– Не очень много. Можно сказать, всю жизнь на речном флоте проработал.

– А по стопам отца не хотел пойти?

– Нет. Отец всё время в своей больнице проводил, да и дома покою не было. Придут: “Иван Иваныч, там-то больной”, значит ехать надо. Врачу иначе нельзя. А то, придет, бывало, станет у дверей, а в дом не заходит: “Принесите мне чистую одежду и обувь в баню, я от инфекционного больного”. А я молодой брезгливой был…

– А сейчас?

– Переделался, жизнь переменила. Вот, как-то раз взял меня отец на вызов. Пришла черемиска, говорит: “Муж помирает”. Ехать долго, вся дорога тайгой в Марийскую сторону, он и взял меня. Приехали, взошли в избу, семья-то православная: иконы, у больного в изголовье свечи горят. Мужик лежит с открытым ртом, только глазами ворочает. Отец улыбнулся и спрашивает черемиску: “Расскажи, как у тебя муж заболел?” Та в слезы: “Поел, много поел пожалуй…” “Ты дальше сказывай!” “Ну, потянулся, зевнул и все. С этих вот пор рожу-то и скособочило, аж рот не закрывается, даже и сказать ничего не может. Помирает, знать”. Отец подошел к больному, сунул ему пальцы в рот, а коленом рядом уперся… Только у того рот-от и закрылся. Челюсти он вывихнул, вот и вся болезнь. Надавали тут нам и дичи настрелянной и кур. Отец брать не хотел, но черемиска настояла, а потом подошла к нему и спрашивает тихо: “Ты человек, али нет?” Он ей ответил: “Такой же человек, как и ты”. А она пошла всем потом рассказывать: “Колдун из Воскресенска приезжал и мужа вылечил, да еще колдовёнка привозил, ýчит знать”. Много людей меня потом “колдовёнком” считали, но на то и другие причины были.

– Какие? Расскажи, это интересно.

– Мама-то хорошо ворожить умела.

– Как же она ворожила?

– Молитв много знала, да и монахиня Мария многому ее учила.

– Какая ж это ворожба?

  Ворожба - не ворожба, а только по ее молитвам очень многое происходило. Однажды, было мне лет десять от роду, не пошел я в церковь на праздник, почему-то убежал на реку. Люди в храме удивлялись, как усердно мама молилась, почти всю службу на коленях простояла, и поклоны всё земные делала. А я ведь в этот день чуть не утонул, вымолила она меня. Я домой пришел, еще ничего не рассказывал, а мама говорит: “Теперь будешь слушаться?”, “Буду, мама!”

– Ещё что-нибудь расскажи о такой ее “ворожбе”.

– Да, вот когда меня с почты-то уволили, я прихожу домой грустный, а мама и говорит: “Придет к нам женщина с вестью для тебя. Будет тебе работу предлагать, смотри не отказывайся”. Я говорю: “Мама, мне бы работу с зарплатой не меньше, чем на почте”, а получал я на почте 84 рубля. И, что ты думаешь, приходит Раиса Александровна Чебурина и говорит: “В Затоне требуется электрик, зарплата 200 рублей, но найти человека, который бы в электричестве понимал, не могут”. Я тут же собрался и в Затон. Меня с радостью взяли. А через некоторое время привезли туда дизельэлектростанцию неисправную. Мне начальство говорит: “Сможешь исправить?” Я покопался, да исправил. Станция мощная. Я давай по столбам лазить телеграфным в Затоне и лампочки вешать. Весь Затон осветил, ночью, как днем светло стало, за много километров над Затоном зарево. А пароходы-то и ночью ремонтировали. Мне за это зарплату сделали 240 рублей. Я потом много раз Раису Александровну спрашивал, не говорила ли она чего маме заранее, но оказалось, что и говорить-то не могла, все очень быстро произошло. Да и сама Раиса напомнила мне один случай. Отец-то у нее пароходчиком был до революции, жил в селе Богородском. Как начались раскулачивания, да аресты, он, не дожидаясь своей очереди, в бега подался. Может, в Сибирь куда уехал. И вот уж много лет прошло, пятнадцать или побóле - пришла Раиса Александровна к маме и говорит: “Как хочется что-нибудь узнать о нём. Где он, жив ли?” А мама вдруг и говорит: “Да он дома!” “Что ты говоришь, смеешься что ли?” “Да нет, дома он”. Раиса Александровна тут же собралась и пошла пешком в Богородское. Раньше они там жили, дом у них большой стоял. Пришла она, а дом стоит с заколоченными окнами, огород заросший. Только хотела назад идти, глядь за калитку, а отец-то к дому подходит. Решил на родину вернуться. Вернулся! В Воскресенское не заходил, и как мама узнала о его приезде - неизвестно.

– А, кто это, монахиня Мария?

– Это долгая история, но интересная.

– Мы, вроде бы, не спешим никуда.

– И то верно. Ну, слушай. Когда мама твоя в педагогический институт в Горьком поступала, я ее наставлял, чтобы никому не говорила, что род наш из очень богатой семьи ведется из города Самары. На самом высоком месте лучших два многоэтажных дома прадеду моему Григорию принадлежали. Женат он был на дворянке из знаменитой Московской семьи, ее-то род еще знатней был.

– А чем они занимались?

– Чем богачам заниматься? Не знаю. Жили очень хорошо. Известно только, что были оба очень набожные. И надо ж такому случиться: уж прожили вместе много лет, а детей у них всё не было. Как ни молился Григорий, куда только ни ездил по святым местам – ничего не помогало. И вот однажды в домашней ли молитве, в храме ли, дал он Богу зарок, что, если родиться у них ребенок, то будут воспитывать его для монастыря, с младенчества готовить принять обеты монашеские. И чудо случилось, родилась девочка! Назвали ее Мария. Когда Марии было четыре года от роду, произошел такой случай. Однажды слуга доложил, что у дверей дома стоит монах и просит разрешения поговорить с хозяином. Григорий решил, что из какого-то монастыря, где он бывал раньше, прислали с монахом письмо, и поспешил распорядиться, чтобы монаха сначала отвели на кухню и накормили, а потом уж к нему. Когда монах вошел в комнату, и увидел на руках у Григория девочку, то спросил ее: “Как звать тебя?” Та ответила: “Маша”. Тот, точно как в книге, сказал: “Маша будет наша”,- а Григорию посоветовал, - “а ты молись, проси у Господа, сбудется”. Никакого письма Григорий не получил, после сказанного монах ушел. Не было бы этого странного посещения, не было бы и нас с тобой. Потому что после того случая решил Григорий еще раз дать Богу зарок, что родись у него еще ребенок, то оставит его воспитываться в семье, но воспитает очень богомольным, учиться отдаст не в мирское училище или пансион, а в монастырскую школу. И опять услышана была его молитва. У старого уже Григория родилась дочь, назвали ее Анной. Обе дочери смышленые были, хорошенькие, но маленькая Анна так тянулась к монастырю, что Григорий опечалилсь совсем. И тут уж совсем чудеса пошли, стал он молиться, чтобы наградил его Бог еще ребенком, который бы при нем остался и мирское наследство принял. Вот после этого уж и третья дочь родилась – Ольга. Мария-то в 17 лет в монастырь ушла. Анна больше паломницей да послушницей в разных монастырях жила, чем дома. Ольга же Григорьевна дома воспитывалась. Лучшие учителя на дом приходили, и деньги им платились немалые. Побывала Ольга Григорьевна с родителями и в Нижнем, и в Москве, и в столице Санкт-Петербурге, светская барышня и всё тут. Тем временем Анна Григорьевна какими-то судьбами оказалась в Европе, в каком-то православном монастыре и долго там прожила. Ольга Григорьевна вышла замуж по любви за человека не дворянского, а купеческого рода Александра Александровича Бедрина, очень богатого и образованного. Понятно, что после получения приданного, а затем и всего имущества, перешедшего ему по наследству, капитал его сильно вырос. Лучшие дома в Самаре теперь ему принадлежали. Пятеро детей у Александра Александровича с Ольгой Григорьевной родилось: Мария, Александр, Сергей, Ольга и Любовь. А уж как воспитывались они! Ну, и баловали их, конечно. Учителя на дом приходили… И ничего, вроде бы беды не предвещало… Дети, не смотря на такое воспитание, трудолюбивыми оказались, да еще народникам симпатизировали, одна только старшая Мария духом этим подвижническим напитаться не успела, вышла замуж за богача Аркадия Русейкина – владельца золотых приисков и уехала к нему в Челябинск. Александр с Сергеем уговорили отца разрешить им поступить на медицинский курс, так всю жизнь с медициной и связали. Александр потом на весь Нижний прославился. Да! Весь город знал талантливого врача Александра Александровича Бедрина. Тот с бедных людей никогда денег не брал, а потому беднота его любила. А он всех лечил от богача до босяка одинаково. В Нижнем в то время целые босяцкие районы были, как Миллиошка, например. Туда не то, что ночью, и днем-то заходить было опасно, там одна голытьба да шпана жила, и ограбить, и пришибить могли. А у него раз случился ночной вызов именно туда. Пришли домой, Христом Богом просят, говорят: уж трех врачей обошли – все отказываются. “Ладно, поехали!” Пошли извозчика ловить… Какое там! Ни один везти не хочет, ни за полтинник, ни за рубль, а в другое место бы и за двугривенный отвезли. Александр Александрович очередному извозчику, здоровенному парнюге, пять рублей пообещал – поехали. Только выехали на Миллиошку, уж на каблучок двое со свистом прыгают, нож мелькнул. Вдруг кто-то говорит: “Отпустите их и извинитесь. Это наш доктор едет”. Такой ему везде почёт был. А уж народу сколько на прием шло! К Александру Александровичу слуга просился швейцаром у дверей стоять, так говорил: “Жалованья мне вовсе не надо. Того, что при входе на чай подадут, мне вполне хватит”. В общем, жили Александр с Сергеем не бедно, но хапугами не были, наоборот, сколько всего даром делали. Ну, не даром конечно, а за спасение души, люди-то были верующие. Сестра ихняя Ольга, тетушка моя и крестная, та уж точно народница – первой женщиной учителем сельской школы в Заволжье стала. Крестьян, да детей крестьянских грамоте учила. Недавно про нее в газете писали. Ну, а Люба – мама моя, а твоя прабабушка еще дома училась и не выезжала никуда, когда беда-то случилась. “И как это люди в северных землях живут, там, где даже арбузы не растут?” – удивлялась Люба, - “В таких местах никогда жить не буду!” Это уж потом она свои слова эти часто поминала. Ведь всю жизнь и пришлось ей прожить в такой “северной земле, где арбузы не растут”. Случилось же вот что: ввязался дед мой в какую-то страховую кампанию, да и разорился напрочь. Всё пришлось продать: и домá, и пароходы. Не смог выдержать такого удара Александр Александрович, опустил руки, к выпивке стал неравнодушен, заболел. Пришлось Сергею, тогда еще учившемуся, учебу свою оставить и пойти работать смотрителем больницы в Воскресенском. А вскоре и вся семья, (кроме Александра с Марией, конечно), к ним переехала. Вот здесь в Воскресенском молодой Московский врач Иван Иванович Виноградов – мой отец, пораженный умом и эрудицией Любови Александровны, сделал ей предложение. А как мама в шахматы играла! Никто победить не мог. Она библиотекарем работала, до старости с молодежью общалась, да и дóма у нас всегда молодые люди собирались, о литературе поговорить или с Любовью Александровной в шахматы сыграть, но результат всегда был один и тот же. Вот, через некоторое время после переезда семьи Бедриных в Воскресенск, приехала туда и Анна из-за границы, но приехала уже монахиней с именем Мария. Что там случилось, монастырь ли разорили, или еще что, этого не знаю. Была она уже старая, себя обслуживать не могла, родные о ней заботились. Но молилась она очень подолгу. И была у нее интересная способность, прозорливо видеть то, что далеко от дома, или то, что еще в будущем должно произойти. Люди к ней с многими вопросами обращались, и многим она открывала… Никогда не ошибалась. Раз у купцов Левашовых пропал приказчик… Левашовы, понятно, к ней обратились. Она им говорит: “Он жив, сидит в большой комнате за столом покрытым зеленым сукном. По сукну пишут мелом, а на столе лежат кучки денег. Да еще у всех в руках какие-то бумажки…” Она в жизни своей не видела карт, но в точности описала игорный дом. Приказчик же, как потом выяснилось, поехав зачем-то в город Семенов, проигрался там в карты, а потом целую неделю отыгрывался. Через неделю сам вернулся. Она и войну предсказала 1941 года, но предупреждала: “Когда станут говорить, что это самая страшная война – не верьте. Этой войне четыре года, она пройдет. Война будет позже, когда жёлтая раса поднимется, вот это война будет, так война”. Много чего говорила необычного, не поверил бы, да никогда она не ошибалась. Вот погоди, еще церкви откроют, а потом царь у нас будет снова. При царе жизнь хорошая настанет, очень хорошая. Только не долго хорошая жизнь продлиться, потому что потом война, а уж там и конец всему. Вот она маму-то молитвам много учила.

– Много ты удивительного наговорил. Неужели церкви снова откроют?

– А вот увидишь, она никогда не ошибалась. И царь будет! И эдак жить попробуют, и так, а все одно - не ладно будет, вот царя и поставят.

Я не спорю с дедом, сижу молча. Но и ему уже не хочется ничего говорить. Вдруг слышу тихий храп – дед дремлет на стуле, голова его склоняется все ниже. Я встаю, запираю парадную дверь на задвижку и выхожу из сеней задней дверью, вывожу за калитку велосипед. “Куда бы поехать прокатиться? На реку? На озеро? На озеро!” Еду быстро, мимо мелькают дома Воскресенского. Да! Сколько людей! Сколько судеб! Верить, не верить предсказаниям монахини Марии?

?

 

 

Рассказы

 

Главная страница

 

Литературная страница

 



[1] подлещик -        подъязок -

[2] щука -    окунь

[3] сорога, сорожка -

[4] колин – коли, тогда

[5] Дымари - это приборы, используемые для образования дыма, усмиряющего пчел во время осмотра их гнезд. Дымарь, изготавливаемый заводами пчеловодного инвентаря, состоит из металлического корпуса и меха. Последний образуется из двух дощечек, обтянутых с боков кожей; изнутри между дощечками укреплена металлическая пружина, которая расправляет мех после его сжатия. В нижней части  дощечки, обращенной к корпусу, сделано отверстие для входа и выхода воздуха. Такое же отверстие напротив имеется и в металлическом корпусе. Сверху корпус закрывается шарнирно укрепленной на нем крышкой, состоящей из патрубка с отверстием для выхода струи дыма и решетки. Внутрь корпуса вставляется металлический стакан, решетчатое дно которого не соприкасается с основанием корпуса, а опирается кромкой на выступы нижнего ободка корпуса. Патрубок гасит искры, образующиеся при сгорании горючего материала.

[6] Медогонка - машина центробежного действия для откачивания мёда из сотов. Изобретена в 1865 чешским пчеловодом-конструктором Грушкой (до этого мёд извлекали прессованием сотов). М. изготовляют нескольких конструкций, но все М. состоят из наружного бака, внутреннего барабана — ротора, в который вставляют соты (рамки) с мёдом, и привода. Мёд при вращении ротора выбрызгивается под действием центробежной силы и по стенкам бака стекает на его дно, откуда через кран вытекает наружу.

[7] нéколи - некогда

[8] знать - значит

[9]  вощина искусственная -  тонкие восковые листы с отпрессованными на них шестиугольниками - донышками ячеек. Укреплённая в рамку и вставленная в улей, вощина, является начальным каркасом для постройки пчелиных сотов. Изготовляют вощину. преимущественно заводским путём

[10] растянут – сделают соты на основе рисунка вощины